Странности любви

Видите, не так уж девочка проста, своего не упустит. Раньше могла рассчитывать на одну радость, а теперь сразу на три. Чем не выгода?

А еще я думаю вот о чем: почему девочка Надя прислала мне письмо без обратного адреса? Почему отрезала пути для конкретной помощи? Даже имени ни одного не назвала, кроме Леночки, а Леночек в Удмуртии тысячи. Почему?

Я так полагаю — из любви. Ведь не чужие люди портят ей жизнь! Мать гонит из дому, а Надя ее любит. Учителя травят, а она обижается, но любит. И бурлящую сплетнями деревню любит — это ее родина, другой нет. Вот и не хочет Надя всех их, жестоких, но любимых, позорить всесветно, предпочитая в одиночку противостоять таким несправедливым напастям.

И еще тревожит меня один вопрос: а я сам вот так, как Надя, смог бы? Все, что имею, бросить в костер, чтобы близкому человеку стало хоть чуточку теплей?

Не знаю. Не уверен. Может, и не смог бы.

Так что, пожалуй, у Надиного письма есть и дополнительная, ею не придуманная, но мне-то понятная цель: напомнить мне, что я тоже человек и что душа, горящая вполнакала, постепенно становится дряблой, как мышцы у бездельника.

Мы собираемся вечерами, пьем чай, в порядке самообразования спорим на интересные темы, разя чужие аргументы своими доводами, а тем временем где-то в Удмуртии девочка Надя ведет свой упорный, свой неравный бой — доказывает ценность любви. В общем-то, за всех нас бьется.

Хоть бы победила!

Все мужики одинаковы. Твой, думаешь, тебе не изменял? Значит, слабак, не мужчина… Ах, вполне годится? Все же изменил разок? Один-единственный, да? Сам тебе признался? Так знай: мужчин, которые бы не изменяли своим женам, — единицы, но таких, которые изменили бы один раз, — нет совсем. Постель решает все. Сильнее ее есть только… знаешь, что? Новая постель. А ты не морщись, не морщись. Моя приятельница — она инженер в нашем курортоуправлении — два года шефа трясла, чтобы финансировать одну идею. Он — нельзя, нет средств, соответствующих параграфов, а переспала с ним — сразу все нашлось, и пути, и средства… Вот так!..

Да ты под зонтик, в тень отползай. А то приезжие как дорвутся до солнца, уж обуглятся в дым, а все терпят, терпят… Моря не надо, лишь бы чернее сковородки уехать. А потом болеют…

О чем ты спрашиваешь! В институт? Я что, ненормальная, что ли, до конца дней сидеть на ста тридцати? Да я в сто раз больше передком заработаю. Только время гони. Думаешь, сколько мне сейчас? Нет, не восемнадцать, скоро четвертак разменяю. Другие тоже думают, что восемнадцать, потому еще и в тираж не вышла…

А если честно, надоело все, ты б знала! Осточертело! Веришь, смотрю на мужика — и тотчас в постели его вижу… Страшное дело! Почему не завязываю? A-а, объяснять долго. И ради кого? Нет такого, понимаешь… Я только одного знала… Эй, ты там! Приглуши свою гуделку! Ты что, один на пляже? Да в гробу я твоих металлистов слышала! Понесут вперед ногами, тогда пусть хоть из пушки над ухом…

Так о чем мы? Ради кого завязать могла бы? Да нет, то было давно и неправда. И вообще это, как говорят, совсем другой мотив…

А ты слыхала, вчера на соседнем пляже нудистов повязали? Как за что? Голыми на пляж пришли. Оскорбление общественного мнения, ты ж понимаешь! Ну ханжи, ну лицемеры! Оскорбились, видишь ли! Менты тоже сволочи порядочные — с нас же кормятся — и с нас, и с нудистов. А пляжи от нас очищают. Я ж этого майора, который их в кутузку греб, как облупленного знаю. Он всех проституток сначала через собственное капэзэ пропустит, пока замок откроет. Блюститель, понимаешь! И вообще — на вид все ангелочки, а на самом деле…

И вообще… Проституток, какие сами по себе, у нас наказывают, а массовая проституция, по закону, процветает. За нее еще и бирюльки вешают…

Идеалы, говоришь? Были, конечно. Навалом. В шестнадцать знаешь как верила — страшное дело! Все у меня самое лучшее, самое идеальное — и семья, и школа, и жених. Да был, не удивляйся. И с родителями повезло. Батя — руководитель, туз, уважаемый в городе человек; мать тоже ничего — библиотекарь, весь город к ней за дефицитом на поклон. Вполне интеллигентные люди. Бывало, идешь по улице, городок-то небольшой, сама видишь, все про всех все знают… Идешь, а сзади шепчутся: «Дочка Шустина… Хорошая девочка…» Ну, я тоже — соответствовала. В общем, как в газетах пишут, атмосфера всеобщей любви и уважения… Учителя тоже со мной носились — и в обычной школе, и в музыкальной. Прямо как вторая Пахмутова, страшное дело! Училась в обеих на «кругленькие», подавала надежды, словом… Примерная девочка, комсомолка и тэ дэ… Чуть где какой конкурс, районный там, городской, олимпиада или фестиваль — я тут как тут, в первых рядах. Грамот — полная сумка. Думала: хвастану перед Генкой, когда из армии придет. Да нет, Генка — друг детства, на два года раньше меня школу окончил. Перед призывом гуляли мы, клятвы там — любить до гроба, ждать и все такое… Даже к родителям подкатил, официально меня застолбил. Дескать, как из армии, так сразу. «А пока в невестах походит». Какие письма из армии слал! «Осталось триста шестьдесят суток…» «Осталось ровно триста пятьдесят девять дней и триста пятьдесят восемь ночей (эта — на излете)…» «Такая тоска — хоть бы одним глазком тебя увидеть…» Не слабо, да? А как только катавасия с моим отцом закрутилась, так письма и прекратились. Нет, вру, прислал телеграмму: извини, прости, не поминай и тэ дэ…