Джуд Морган - Тень скорби

— В вашем мире ни в чем нет никакой нужды, не так ли? Что-то неприятное? Отложим в сторону, сделаем вид, что его не существует, потому что вы даже на секунду не должны испытывать дискомфорта. Что ж, мне жаль, сударыня, но это правда…

Невероятно, мисс Вулер плакала. На миг Шарлотта ощутила себя на сцене, среди огней рампы и рисованных декораций. Но нет, эти роли настоящие. И что-то в этих мяукающих слезах разожгло в ней новую вспышку ярости.

— Если я извожу себя, то лишь потому, что я видела, как мои старшие сестры умерли от чахотки. И я не позволю, чтобы от этого отмахивались, будто это не имеет значения. И не буду тихонько сидеть рядом и помалкивать, потому что я сделана из крови и плоти, сударыня, из плоти и крови, а не из мрамора, фарфора и чертовой вышивки…

Недолго длилось оно, это горение, и физически ограничилось всего лишь жестами, ударом руки по звякнувшему чайному столику; однако впоследствии Шарлотта ощущала его как ужасающий взрыв, после которого все вокруг осталось выжженным и оглушенным, включая ее саму. Раскаяние было где-то рядом, но сейчас его заслоняло совершенно новое чувство: власть. Никогда раньше она ее не знала.

Мисс Вулер плакала и плакала.

— Мне на самом деле… на самом деле трудно с проявлениями такого рода чувств. Я не знаю, что делать.

— Я тоже, сударыня. Но знаю, что нам лучше быть порознь, — это все.

В ту ночь она лежала без сна, вглядываясь в раскаленный докрасна ландшафт, усыпанный огромными валунами страха. Два дня спустя в прихожей стоял папа, растрепанный и торопливый. Неужели это снова может стать Коуэн-Бриджем? Нет, жизнь, конечно, не допустит такой устрашающе точной симметрии. Коротко и нестройно отыграл квартет: Шарлотта возражала против того, что не догадывалась о приезде папы; мисс Вулер сквозь слезы повторяла, что не знала, как еще поступить; папа пытался втиснуться со своими замысловатыми комплиментами; ну а Энн уверяла, что чувствует себя гораздо лучше. Сестры Марриотт и Листер таращили глаза с порога классной комнаты. Ох, уж эти Бронте: жуткие личности, н-да, но чрезвычайно забавные.

И наконец, после сборов мисс Вулер позвала Шарлотту к себе в гостиную и сказала, очень просто, без слез, глядя в окно:

— Дорогая Шарлотта, я не хочу вас терять.

Шарлотта ответила:

— Я не хочу потеряться.

Вот так она уехала домой раньше, вместе с Энн, на рождественские каникулы, чтобы больше не вернуться в Роу-Хед. Мисс Вулер сказала все, что нужно было сказать. И, кроме того, что ей еще оставалось?

Действительно, что еще? Поиски ответа на этот вопрос — или постоянные размышления о нем, или вынашивание его в душе, или яростное метание с ним по комнате — заставили Шарлотту в конечном счете пасть ниц перед очагом безумия. И это несмотря на огромное облегчение от того, что дома Энн пошла на поправку и что страхи оказались всего лишь страхами. Тот факт, что при этом она не чувствовала себя удовлетворенной, доказывал, пожалуй, то, о чем Шарлотта всегда подозревала: она очень плохой человек, даже порочный. Когда она собрала чемодан и взглянула на январь, заваленный грязным снегом, у нее мелькнула мысль: «Почему я?» Ведь Энн не возвращалась в школу: в виду хрупкости ее здоровья все согласились, что пройденного обучения для нее достаточно. Все согласились, как, впрочем, согласилась и Шарлотта. Только дьявол внутри нее мог испустить этот беззвучный вой: «Им всем будет дарована свобода дома, свобода мысли и пера, свобода нижнего мира, а я, я одна должна вернуться к скуке и рутине!..»

И к беспорядкам. Роу-Хед только сдавался внаем, и мисс Вулер перевела школу в меньшее по размеру, более экономное здание в Дьюсбери-Мур, неподалеку от фамильного дома. В новом доме было что-то приглушенное, как будто туманы, клубящиеся у подножия холма, проникли внутрь и жили на чердаках. А внизу, в самом Дьюсбери, отец мисс Вулер был очень болен. Ей часто приходилось ходить к нему, оставляя Шарлотту за старшую. Однажды она вернулась в школу после одного из таких посещений, села пить с Шарлоттой чай и вдруг осторожными, сосредоточенными, аккуратными щелчками пальца принялась двигать блюдце к краю стола, пока оно не упало, разбившись об пол.

— По-моему, — сказала она, устремив стеклянный взгляд на осколки, — мало что может быть хуже, чем заставлять человека чувствовать себя виноватым в том, что он жив. Еще хочу отметить, как странно, что человек, которого мы любим больше всего в жизни, может вселять в нас жесточайшую ненависть. — Она провела руками по своим блестящим волосам, по щекам-персикам, словно хотела убедиться в своем существовании, потом наклонилась, чтобы убрать разбитое блюдце, и пробормотала: