Джуд Морган - Тень скорби

Что происходит? Никто не знает. Папа ходит по краешку, время от времени бросая мимолетные взгляды; иногда, если не получается решить какую-нибудь важнейшую проблему в мире Двенадцати (одно из имен, которыми они нарекли солдатиков), его просят быть судьей.

— Безусловно, при Ватерлоо враг был разбит благодаря силе каре Веллингтона. Нельзя сказать, что Бонапарт небрежно распорядился своими войсками… но эта битва, я так понимаю, относится к другой кампании?

— Да, папа, это в Африке, — сообщает ему Шарлотта. Это новые битвы в ином мире. А папа даже не пытается расшифровывать бисерные письмена, которыми ведется их хроника: ему фактически закрыт доступ. Странно, но от этого только интереснее.

Что происходит?

— Никто не знает, — говорит Брэнуэлл, великий каталогизатор, картограф и специалист по переписи населения этого иного мира, — истинной протяженности леса на северо-восток от Великого Стеклянного города, на границе со Сникислендом. Необходимо послать туда экспедицию.

— В таком случае Артур Уэлсли — как раз тот человек, который может ее возглавить, — уверенно произносит Шарлотта. Они сидят на корточках в детском кабинете, посреди разбросанных на полу листов бумаги и огрызков карандашей. — Он обладает всеми необходимыми качествами и, прежде всего, отвагой. Надеюсь только, что он не слишком импульсивен.

Да, есть у Артура такой недостаток, но за это она его и любит.

— Мне ли не знать, — обращается Патрик к мисс Брэнуэлл за ритуальной чашечкой чая, — потенциально удушающего эффекта воспитания в уединенном, глухом месте? И безусловно, как недавно отмечала крестная мать Шарлотты, жаль, что детям здесь не с кем общаться. Особенно девочкам. Брэнуэлл всегда может порезвиться и побегать с сельскими мальчишками, ведь между будущими мужчинами существует некое грубое равенство, по меньшей мере какое-то время, но для девочек нет поблизости подходящей компании. Боюсь, они отрекутся от общества, если мы не отважимся снова отправить их в школу… — Патрик на несколько секунд замирает в страшной неподвижности; потом вздрагивает, приободряется. — Как хорошо, что они есть друг у друга.

— Да, — соглашается мисс Брэнуэлл, глотая чай, словно уксус, — это верно. Но с другой стороны, позволю себе сказать, мистер Бронте, для молодых людей нет ничего дурного в ограниченных перспективах. А с точки зрения морали даже наоборот. Чем шире кругозор, тем больше риск, что жизненно важные аспекты — долг, скромность, богобоязненность — потеряются из виду.

— Ах, бухта… Знаешь бухту в нескольких милях отсюда? Ее видно из дворца. Помнишь, старый дворец сгорел, а новый построили высоко на скале. Поэтому, когда флот прибыл…

— Он прибыл ночью, — перебивает Шарлотта, отвергая доводы Брэнуэлла.

— Луна…

— Луны не было! Мы смотрели в альманахе! — кричит Эмили.

— О, но вы забываете о звездах, которые там светят гораздо ярче из-за широты, — торжествующе продолжает Брэнуэлл. — А значит, если эту лестницу сделали, должно было вмешаться…

— Предательство, — констатирует Шарлотта, встречая мрачный взгляд Эмили. — Да, но кто?

Они вглядываются в ослепительное сияние бухты.

— Мне нужно место на столе, мисс Шарлотта, так что подвиньте все эти ваши писульки, не то пойдут они на подстилку под пироги.

— Я их заберу, — говорит Брэнуэлл, сгребая со стола «писульки» — новые и важные рукописи, в число которых входит последний выпуск журнала «Молодые люди» и «Рассказы островитян», — и уносит их в кабинет.

Шарлотта бросает перо.

— Фи, Тэбби, я была в самом разгаре дуэли.

— А теперь перебирайся в разгар очистки картошки, — ворчит Тэбби, протягивая нож. — Вот, возьми.

«Возьми, — говорит Уэлсли, протягивая упавший меч своему окровавленному противнику. — Возьми его, презренный, и сражайся. Пятно на моей чести еще не отомщено…»

Что происходит: воображаемый мир летит вперед с такой скоростью, что и за целый день не успеешь все записать. (Или все представить? Нет, на это почему-то всегда хватает времени.) Что касается книжечек, они бы заполняли полку за полкой, если бы были настоящими, вернее, настоящих размеров. Ибо все остальное подлинно: малюсенькие стежки переплета, особый, скрупулезный почерк, который по задумке должен выглядеть, как печатный шрифт. Но настоящие книги для всех, тогда как эти — личные. Они создают, учреждают и разграничивают мир, который является самодовлеющим. Попытка чужого человека войти в него показалась бы захватнической, а быть может, и разрушительной; если только не делать этого со своего рода смирением, в качестве гостя, а не исследователя и в таком же состоянии полусна-полуяви, какое его породило. Пролетим над четырьмя склоненными головами, над плечом Шарлотты, напряженным от работы пером. Увидим строчки бисерных букв; протиснемся сквозь них; тихонько выпадем из мира и попадем в мир незримый.