Джуд Морган - Тень скорби

Или вон та пара паттенов — кожа и дерево с железным ободом, — что просушиваются в кухне у огня. Опрятные, изящные и чистые — даже удивительно чистые для башмаков, которые надеваются поверх другой обуви. Но ведь в этих паттенах не ходят по улицам. Тетушка Брэнуэлл никогда никуда не ходит, кроме как в церковь по воскресеньям. Она носит паттены дома с брезгливой целью ни за что не позволять ногам касаться этого холодного северного камня. Так что, цокая по пасторату в этой паре, она с полным правом может сказать: ноги ее не было в Йоркшире, она по-прежнему ходит по Корнуоллу. Неодушевленные предметы, но уж точно не безжизненные.

Или, например, эта книга. Подаренная, как написано на форзаце, дорогой Марии любящим отцом. Сейчас ее явно не прячут под сукно, как, в некотором смысле, произошло с владелицей; в этом доме книги должны читаться. Так оно и происходит, и читатели задерживают взгляд на форзаце, размышляют, понимают. Книга живет.

А теперь короткий мысленный перелет через пустоши в город Лидс — проскальзываем мимо фабричных труб и серых верениц новых построек, сквозь копоть современности и приземляемся на старой торговой улице Бриггейт: эркеры [17] Эркером называют часть комнаты, выступающую из плоскости стены, снабженную окном, несколькими окнами или остекленную по всему периметру. , перчаточники и шляпных дел мастера, слуги со свертками в руках. Заходим в этот хорошо обставленный магазин игрушек. Тут есть все — от кораллово-красных детских зубных колец и оловянных бутылочек для кормления до кукол, кеглей, Ноевых ковчегов и игрушечных лошадей с гривами из настоящего конского волоса и шелковыми поводьями. Игрушечные солдатики? Сколько угодно: свинцовые, оловянные, деревянные, проработанные до мельчайших деталей и схематические. Тех, что интересуют нас, пока нет на витрине: коробка с двенадцатью деревянными солдатиками, совсем недавно доставленная из Бирмингема, еще стоит на полке в одной из подсобных комнат, где пахнет опилками.

Заглянем одним глазком под крышку. Не грубо вырезанные, довольно хорошо обработанные: маленькие раскрашенные эполеты, подобие лиц. И все-таки эти предметы действительно неодушевленные. Нельзя сказать, что они живые.

Нет: пока нет.

— Нет, пока нет. Я не планировал снова отправлять их в какую бы то ни было школу прямо сейчас. Сама тема расстраивает их, и это вполне понятно. Эксперимент с дешевым обучением оказался — думаю, вы со мной согласитесь, мисс Брэнуэлл, — слишком дорогостоящим. — Заметно, что Патрик избегает произносить название Коуэн-Бриджа. Для этого приходится иногда прибегать к околичностям, но тут ему не откажешь в умении. — Пусть воспоминания о предыдущем заведении поблекнут в их памяти. Тем временем я сам буду направлять их на пути к познанию, насколько позволяет мое ограниченное время.

Время Патрика, как ни странно, кажется еще более ограниченным с тех пор, как умерли две его старшие дочери. Дела прихода уносят его прочь или занимают в кабинете в течение более долгих периодов, а ранний час отхода ко сну становится еще более ранним. Кажется, он хочет буквально испариться.

— Фу! Сударыня Хандра!

Брэнуэлл обрушивается на Шарлотту, свернувшуюся калачиком на подоконнике. Ах, если бы папа разрешил занавески, она могла бы укрыться от посторонних взглядов.

— Что ты делаешь? — потребовал ответа Брэнуэлл, влезая на подоконник рядом с ней.

— Читаю.

— Нет, не читаешь, книга закрыта. Опять думаешь?

— Нет. — Она прижимается щекой к стеклу. — Вспоминаю.

— Ну, это тоже своего рода размышления. — Он возится, становясь на колени, смотрит из окна на церковное кладбище, испещренное могильными плитами. — По-прежнему больно?

Шарлотта может только кивнуть.

— Я пробовал вот это. — Он награждает свою морковную голову парой хорошеньких ударов, не переставая во весь рот улыбаться сестре. — Когда думать становилось слишком грустно. Не помогало.

— Представляю. Тебе, наверное, еще грустнее стало, — говорит Шарлотта, неохотно смягчаясь.

Брэнуэлл хохочет, смешно прижимается носом к стеклу, пыхтит, чтобы оно затуманилось, потом рисует указательным пальцем кошку, на полдороги превращает ее в человека в шляпе и стирает. Все это за считанные секунды. Часто возникает ощущение, что Брэнуэлл передумывает чаще, чем моргает, и быть с ним — все равно что держать в руках птицу: такая трепещущая, почти избыточная бурлит в нем жизнь.

— Мне нравится думать, — решительно заявляет он, — и очень жаль, что нельзя думать и при этом не расстраиваться. Согласна?