Джуд Морган - Тень скорби

— Нет, ты иди. Ты самая старшая. Я не могу… Иди первой, Шарлотта.

И ей пришлось. Она пошла первой; за гробом (таким легким, подпрыгивающим на плечах), за тетушкой и папой, она пошла во главе и шагнула в лучи ласкового солнечного света с таким чувством жгучей, безжалостной уязвимости, что хотелось выкинуть вперед руки, закрыться от мира, осадившего ее. Мира, где больше не было места в середине, только край, острие, нагая оконечность.

— Что там? — вскрикивает Шарлотта, садясь на постели. Не в силах сдержать себя, не в силах не говорить этого, она знает ответ: ветер. Даже летом это шумный сосед; теперь, с наступлением зимы, он становится оккупационным войском, необузданным и мощным.

Эмили садится рядом с сестрой, протирая глаза.

— Дверь сарая, — говорит она. — Снова хлопает.

Шарлотта прислушивается: нащупывает знакомую форму в этой неистовой головоломке шума.

— Ах, да. — Она снова ложится, чувствуя скованность в теле. — Да, конечно, дверь. — В мыслях она раздраженно набрасывается на саму себя. Это никуда не годится; я самая старшая; я должна делать то, что раньше делали Мария и Элизабет, — брать на себя ответственность, утешать. А вместо этого… — Там что-то есть! — вскрикивает она, подпрыгивая на кровати; да, ветер, но ведь не могут просто из воздуха рождаться такие дикие вопли, такие отчетливые глухие удары…

Эмили, зевая, выбирается из постели и на цыпочках идет к окну.

— Что ты делаешь?

— Открываю ставень, чтобы посмотреть. Я просто подумала, что это могут быть Мария и Элизабет.

— Прекрати.

Слишком темно, чтобы разглядеть выражение лица Эмили, но ее голос звучит удивленно, даже немного обиженно:

— Ну почему, все может быть. Это не страшно, так ведь? Я никогда не боялась Марии и Элизабет.

— Они на Небесах. — На миг выплывает лунообразное лицо преподобного Кэруса Уилсона. Посмотрите на это негодное дитя.

— О, я знаю. — Эмили сотрясает внезапный мощный зевок, она вздрагивает и стрелой летит обратно в постель. — Я решила, что они могли прийти повидаться с нами.

Через пару секунд она уже спит, будто укуталась в эту мысль, как в роскошное одеяло. Шарлотте же остаются только ее сновидения.

Неодушевленные предметы: вещи, у которых нет жизни. А ведь спорный вопрос, существуют ли вообще такие вещи. Например, вездесущий ветер Хоуорта, который травил миссис Бронте, когда она умирала, лежа на постели, — ветер, который никогда не умирает. Конечно, на его пути нет преград. В конце концов, это искусственный ландшафт, по сути, точно такой же, как осушенные болота или голландские польдеры [16] Польдер — осушенный участок земли, защищенный дамбой. Распространены главным образом по берегам Северного моря (в Нидерландах, Дании, Германии). . Много поколений назад эти верховые вересковые пустоши были поросшими лесом холмами. Потом первые фермеры расчищали их, жгли леса, выращивали здесь зерновые культуры и истощали почву; вскоре она утратила плодородность и годилась разве что для вереска. Даже те немногие деревья, что выживают на ней, приобретают настолько скрученную и кривую форму, что кажется, будто они мучительно выкарабкиваются из горизонтального положения, а не растут вверх. Так что измученная земля предоставлена в полное распоряжение ветру. Он не живой, но весьма оживленный.

Или возьмем напольные часы, что стоят на промежуточной площадке, на высоте семи ступенек каменной лестницы пастората. Неодушевленные, невозмутимые, это уж точно. Они тикают, невзирая на резкую перемену в доме, вычитание двух юных единиц из суммы жизни. Чтобы оставаться собой, им нужно только, чтобы их заводили, что скрупулезно проделывает Патрик, поднимаясь вечером к себе в спальню. Но взгляните, как эти двое смотрятся вместе: оканчивая завод, Патрик поднимает лицо к циферблату, точно спрашивает: «Все в порядке?» — а потом вглядывается в свои карманные часы и продолжает подниматься по лестнице, причем шаги его звучат так же степенно и методично, как ритм маятника. А нет ли в Патрике чего-то от часов — в часах же чего-то от Патрика?