Франчиск Мунтяну - Статуи никогда не смеются

Они свернули на боковую темную улицу.

— И ты каждый вечер возвращаешься домой одна?

— Конечно, если задерживаюсь допоздна. По утрам я работаю в «Астре», на сифонной фабрике… Так что партийные поручения могу выполнять только во второй половине дня.

— Ты еврейка?

— Да. Если не хотите, не провожайте меня. Я живу недалеко. Надо еще пройти две улицы…

— Я уже столько прошел, что теперь мне все равно… Скажи, у тебя дома есть хлеб?

— Хлеб? А что?

— Я хочу есть… Если ты дашь мне кусок хлеба, мне не надо будет идти домой. Я живу на другом конце города, а в шесть должен быть на фабрике. Я работаю на текстильной фабрике… сборщиком…

— Немножко хлеба найдется.

Ливия Пухман жила на втором этаже старого дома, построенного еще во времена Австро-Венгерской империи. Комнаты с высокими потолками, прохладные; зимой здесь, вероятно, холодно. Комнату, которую занимала Ливия, загромождали всевозможные вещи: огромный письменный стол, заваленный медицинскими книгами, оставшимися после отца Ливии, врача, угнанного в Германию; за шкафом — скатанные ковры; канделябр с хрустальными подвесками и четырьмя лампочками, три из которых перегорели; несколько стульев, обитых толстым золотистым шелком.

— Если хотите, я вскипячу чай… Это быстро. У меня хорошая электрическая плитка…

— Вскипяти… А откуда у тебя сахар?

— Вчера давали в центре. Я стояла в очереди.

Выпив чаю, Герасим встал, потянулся и поблагодарил.

— Ну, а теперь спокойной ночи, товарищ Ливия. Мне нужно идти. Возьму на фабрике инструменты и пойду украшать триумфальную арку флагами. Надеюсь, ты тоже туда придешь.

— Конечно. Спокойной ночи.

После полудня сотни людей потянулись к Микалаке, где под наблюдением Герасима четверо служащих примарии воздвигали триумфальную арку. Столбы по-праздничному увиты гирляндами. Десять красных флагов (из пятидесяти, которые Албу достал у барона) украшали еще неоконченное сооружение. Из ящиков и нескольких досок, выломанных из соседнего забора, собирались соорудить небольшую трибуну, с которой будет выступать советский командир. Стало известно со слов каких-то людей, что советские войска уже прошли через Деву и двигаются теперь к Радне. Паску, который юлой вертелся у арки, было поручено установить связь с полицией, чтобы обеспечить в городе порядок..

Счастливый, что наконец-то и он получил важное задание, Паску помчался в префектуру.

В четыре часа в Микалаку прибыл и Фаркаш, вместе с Хорватом и Бэрбуцем. Осмотрев триумфальную арку, они явно остались довольны ею. Фаркаш послал кого-то за Албу: пусть достанет несколько метров красной материи для трибуны. Не прошло и часа, как А лбу принес сто метров. Фаркаш одобрительно хлопнул его по плечу и назначил ответственным за праздничное оформление арки. Гордый таким доверием, Албу натянул красное полотнище всюду, где только было возможно.

Взобравшись на арку, Герасим как раз укреплял красный флаг с нарисованными мелом серпом и молотом, когда послышался грохот танков. Несмотря на приказ Хорвата спуститься, Герасим остался наверху, ему хотелось первым увидеть советские войска. Ко всеобщему удивлению, грохот шел не со стороны Радны, а из Куртича. «Может быть, русские обогнули город, чтобы не попасть в засаду», — подумал Герасим. Но, повернувшись в противоположную сторону, он увидел несколько немецких танков.

— Немцы!.. Немцы идут!.. — закричал он что было мочи и чуть не свалился вниз.

В этот момент в конце улицы появился первый танк. Никто не ожидал прихода немцев. Охваченные паникой люди бежали кто куда. Пулеметы, установленные на танках, строчили им вдогонку.

Неравная борьба длилась недолго. Танки смяли триумфальную арку и трибуну, украшенную красными полотнищами…

Торговцы торопливо спускали железные шторы. Меньше чем за полчаса улицы опустели. Только несколько венгров, ярых националистов, увидев рядом с немцами венгерские части, вышли на улицу со своими знаменами. Словно по мановению волшебной палочки, в центре города уже опять висели флаги со свастикой.

Примарь сидел, запершись, в зале заседаний. Услышав лязг танков, он спрятался под стол. Потом, когда раздались звуки немецкого марша, он вылез & подошел к окну. «Немцы! Господи, господи!..» От радости он не знал — смеяться ему или плакать; открыл окно и высунулся наружу. Видя, что его не замечают, он начал кричать: «Хайль Гитлер! Хайль Гитлер!», пока какой-то танкист не направил на него автомат. Послышался сухой треск автоматной очереди, примарь доктор Еремия Ион всплеснул руками, как будто хотел обнять всю моторизованную колонну, и упал с третьего этажа. Какой-то субъект, находившийся поблизости, освободил его от ручных часов (все равно ведь они ему теперь не нужны!), потом, не желая останавливаться на полпути, с невероятной ловкостью снял с него туфли.