Стивен Бене - Рассказы (-)

- Итак, ученый, - сказал он, но без насмешки, - ты переплыл океан, чтобы жить, а не умереть, и не видишь ничего, кроме девичьего лица?

- Разве Иаков не служил семь лет за Рахиль? - спросил дедушка нашего дедушки.

- Дважды семь, ученый, - сухо ответил Рафаэль Санчес, - но то было в блаженные дни. - Он опять погладил бороду. - Ты знаешь, зачем я приехал в эту страну?

- Нет, - сказал Якоб Штайн.

- Не ради торговли, - сказал Рафаэль Санчес. - Мой дом одалживал деньгами королей. Немножко рыбы, несколько шкурок - что они для моего дома? Нет - за обетованием, обетованием Пенна, - что эта страна должна стать домом и прибежищем не только для христиан. Да, мы знаем христианские обещания. Но до нынешнего дня они выполнялись. В тебя здесь плюют на улицах, мудрец Торы?

- Нет, - сказал Якоб. - Иногда меня называют жидом. Но квакеры, хотя и христиане, - добрые.

- Не во всех странах так, - сказал Рафаэль Санчес с ужасной улыбкой.

- Да, - тихо ответил Якоб, - не во всех. Старик кивнул.

- Да, такое не забываешь. Плевок стирается с одежды, но его не забываешь. Не забываешь о гонителе и гонимом. Вот почему в общине Миквей Исроэл меня считают сумасшедшим, когда я говорю что думаю. Смотри, - и он вынул из ящика карту, - вот что мы знаем об этих колониях, а здесь и здесь наш народ начинает новую жизнь в другой обстановке. Но здесь вот - Новая Франция, видишь? - и по великой реке движутся французские купцы и их индейцы.

- И что? - озадаченно спросил Якоб.

- И что? - сказал Рафаэль Санчес. - Ты слепой? Я не верю королю Франции. Их прошлый король изгнал гугенотов, и кто знает, что сделает нынешний? А если они не пустят нас к великим рекам, мы никогда не попадем на Запад.

- Мы? - с недоумением переспросил Якоб.

- Мы, - подтвердил Рафаэль Санчес. Он хлопнул ладонью по карте. - О, в Европе они этого не понимают - даже их лорды в парламенте и государственные министры. Они думают, что это шахта и надо разрабатывать ее как шахту, как испанцы разрабатывали Потоси, но это не шахта. Это страна, проснувшаяся к жизни, и пока что безымянная и не открывшая лица. Нам суждено быть ее частью - и помни это в дебрях, мой юный мудрец Торы. Ты думаешь, что отправляешься туда ради девичьего лица, и это неплохо. Но ты там можешь найти то, чего не ожидал найти.

Он смолк, и теперь его глаза смотрели по-другому.

- Понимаешь, первый - всегда купец, - сказал он. - Всегда купец раньше, чем поселенец. Христиане забудут это, и кое-кто из наших тоже. Но за землю Ханаанскую платят; платят кровью и потом.

Рафаэль Санчес сказал Якобу, что он ему поможет, и отпустил его; Якоб вернулся домой в свою комнату, и голова у него странно гудела. То ему казалось, что община Миквей Исроэл правильно считает Рафаэля Санчеса полоумным. То он начинал думать, что слова старика - завеса и за нею движется и шевелится какой-то громадный неразгаданный образ. Но больше всего он думал о румяных щеках Мириам Эттельсон.

В первое торговое путешествие Якоб отправился с шотландцем Маккемпбелом. Странный был человек Маккемпбел - с угрюмым лицом, холодными голубыми глазами, но сильный и добродушный и большой молчун - покуда не начинал говорить о десяти пропавших коленах Израиля {В 722 г. до н. э. Израильское царство было захвачено ассирийцами, и его население, десять племен, угнано в плен. На этом следы их в истории теряются. Разные авторы отождествляли эти племена с народами Аравии, Афганистана, Индии, Британии, индейцами Северной Америки и т. д.}. У него было убеждение, что они-то и есть индейцы, живущие за Западными горами, - на эту тему он мог говорить бесконечно.

А вообще у них было много полезных разговоров: Маккемпбел цитировал доктрины равви по имени Джон Кальвин, а дедушка нашего дедушки отвечал Талмудом и Торой, и Маккемпбел чуть не плакал оттого, что такой сладкогласный и ученый человек осужден на вечное проклятье. Однако обходился он с дедушкой нашего дедушки не как с обреченным на вечное проклятье, а как с человеком и тоже говорил о городах убежища как о чем-то насущном, потому что его народ тоже был гонимым.

Позади остался большой город, потом близлежащие городки, и скоро они оказались в дикой стране. Все было непривычно Якобу Штайну. Первое время он просыпался по ночам, лежал и слушал, и сердце у него стучало, и каждый шорох в лесу казался шагами дикого индейца, а каждый крик совы - боевым кличем. Но постепенно это прошло. Он стал замечать, как тихо движется могучий Кемпбел; он стал ему подражать. Он узнавал много такого, чего не знает в своей мудрости даже мудрец Торы, - как навьючить поклажу на лошадь, как развести костер, какова утренняя заря в лесу и каков вечер. Все было внове для него, и порой он думал, что умрет от этого, потому что плоть его слабела. Но он шел вперед.