— Жена дипломата тоже дипломат. А разговорчивый дипломат опасен. Нужно знать, когда следует говорить и когда слушать. — И он взглянул на нее тем заботливым и уважительным взглядом, который она видела каждый день все последующие двадцать лет. — Вы недооцениваете себя, Клэр.
И тут она поняла: то, что она всю жизнь считала своими недостатками, — интуитивная сдержанность, кажущаяся холодность, от рождения присущая ей осторожность — для него составляет ее главные достоинства. Он восхищался ее волосами до плеч, одеждой в спокойных бежевых тонах, за которыми она скрывала свои длинные руки и ноги и тайные чувства, ее умением несмотря ни на что и в любом окружении сохранять спокойствие.
— Раз вы так думаете… — ответила она, и он надел на ее тонкий палец обручальное кольцо из платины, принадлежавшее кому-то из его знаменитых предков.
Под тяжестью крупного бриллианта кольцо чуть съехало вбок. На следующей неделе он отнес его ювелиру и попросил уменьшить размер. Через пять месяцев в церкви, в присутствии множества членов ее семьи и некоторых его родственников, он надел поверх этого кольца обручальное, инкрустированное бриллиантами. В их совместной жизни не было ни слез, ни вздохов, ни стонов, ни криков, а был лишь невероятный покой, сошедший на нее, словно морские сумерки. Именно то, что ей нужно.
С тех пор каждое утро, в какой бы стране и в какой бы кровати они ни просыпались, Эдвард прикасался рукой к ее спине и желал ей доброго утра. И сегодня тоже. И целый день спокойная сила его доверия поддерживала ее.
Вот почему она не может подвести Эдварда; поэтому, а не только из любви к нему она решила сделать все возможное, чтобы сегодняшний вечер удался. Разумеется, она считает, что он заслужил пост посла, и ей хочется, чтобы он получил то, ради чего так упорно трудился всю жизнь. Конечно, она Любит Эдварда и желает ему счастья. Но главное в том, что когда-то он предложил ей место в своей жизни, она приняла его предложение и ни разу не дала ему повода думать, что обманула оказанное ей доверие.
На полу цветочного магазина мадам Ришар громоздились коробки с красными, желтыми и лиловыми тюльпанами. Над ними стоял на коленях молодой худощавый мужчина в рабочем халате — продавец Жан-Бенуа. Увидев, что он в магазине один, она с трудом подавила желание уйти и вернуться попозже.
— А, мадам Мурхаус! — Жан-Бенуа обернулся на звук открывшейся двери. Поднявшись с полу, он вытер руки о фартук и поправил сползшие на кончик носа очки. — Quel dommage! [21] Какая жалость! (фр.).
Мадам Ришар только что пошла.
Как и Амели, Жан-Бенуа упорно говорил с нею по-английски, хотя и по иной причине. Ее домоправительница изо всех сил старалась выучить язык, чтобы сохранить место. Жан-Бенуа прилагал все усилия, чтобы не позволить иностранцам корежить французский. Впрочем, Клэр давно поняла, что снисходительные попытки иностранцев объясняться с нею на едва понятном английском, сопровождая свою речь самыми невероятными гримасами, — всего лишь цена, которую ей приходится платить за то, что ее родной язык стал языком международного общения. Люди всего мира давно присвоили английский, и он произвел незаконнорожденное потомство на шести континентах.
— О, уверена, уж вы-то найдете то, что мне нужно, — ответила она. — У нас вечером нежданный гость.
Жан-Бенуа обвел ее вокруг стойки с персидскими лютиками, пышные головки которых напоминали многослойные кружевные юбки бальных платьев — ярко-желтых, розовых, белых и оранжевых, какие в прежние времена надевали девушки для первого выезда в свет. Клэр была как-то на балу в Англии, где на половине девушек были именно такие платья, напоминавшие об иной, полной надежд эпохе, когда девушки стремились быть похожими на конфетные коробки. Она вообразить не могла, чтобы ее сыновья выбрали такую подружку. Все девушки Питера одевались стильно и дорого, но не кричаще. Они носили роскошные вельветовые брюки, сидящие на бедрах значительно ниже, чем когда-то у их матушек, и черные, коричневые или синие шерстяные жакеты, плотно облегающие грудь. У Джейми в Париже не было подружки, и вряд ли он ее найдет в школе для мальчиков Барроу. Девочки, с которыми он дружил в Международной школе, вставляли в брови всякие железяки и прокрашивали яркие цветные пряди в волосах. Во всяком случае, те, на которых он, по ее наблюдениям, засматривался.
— Вот, voilà, мадам, взгляните здесь! — Жан-Бенуа указал на три большие вазы с длинными белыми каллами. За ними стояла четвертая ваза, полная желтых калл. — Эти красиво, очень красиво.
Читать дальше