На западе чёрной ночи пылало зарево.
…Была такая же чёрная ночь. И на западе пылало зарево. Только тогда была не зима, а осень. Холодная осень сорок первого. В сырую, промозглую погоду, когда перемешанный с дождём и снегом ветер выдувал из тела остатки тепла, они шли ночь, день и ещё ночь. Вот тогда-то Нартахов впервые узнал по-настоящему непомерную тяжесть, муку раскисших от ненастья дорог, когда холодная засасывающая грязь пудовой силой наваливалась на солдатские сапоги, узнал, что, когда, казалось, кончились уже последние силы, идти всё-таки ещё можно.
Во вторую ночь они долго шли по изрытой оврагами и воронками степи, потом — тоже долго — шли вверх, к перевалу, и когда достигли вершины, увидели на западе, совсем близко, багрово-зловещий распах горизонта. И орудийный гул тоже стал совсем близким.
Передний край… Эти суровые и тревожные слова облетели измотанную усталостью колонну, и солдаты были даже рады, что дальше, считай, идти было уже некуда.
— Баталь-он!.. Окапываться!.. — зазвучали резкие слова команды.
— Р-рот-та!..
— Взво-од!..
Нартахов копал землю, наваливался на черенок лопаты, работал почти механически, а сам всё смотрел на пылающий огнём горизонт, вобравший в себя страшную беду, и временами ему казалось, что огонь и орудийный грохот усиливались, наплывали на их пока ещё безымянную высоту, и даже казалось, что среди холода ночи он улавливает плывущие из-за горизонта жар и копоть большого огня. Это была первая встреча Нартахова с войной…
Нартахов тряхнул головой, возвращая себя из той уже давней огненно-чёрной ночи в сегодняшнюю жизнь, надвинул поглубже шапку и побежал в сторону зарева.
Но это только называется — побежал. Через минуту он стал хватать ртом ледяной воздух, а в груди начал расти тугой комок боли. Нартахов хотел было уже приостановиться, чтобы хоть как-то унять боль, и в этот момент из-за домов вынырнула машина, ослепила пронзительным светом фар, остановилась рядом.
— Семён Максимович! — крикнули из машины, и чья-то сильная рука потянула его в тёплое нутро «уазика». Зацепившись о ступеньку, Нартахов потерял равновесие и, ухватившись за спинку ближнего сиденья, сел на чьи-то колени. В салоне было темно, но по чуть приметным силуэтам голов и плеч, по близкому дыханию невидимых людей Нартахов понял, что «уазик» забит почти до отказа.
Боль в груди постепенно отпустила, Нартахов пригляделся и понял, что это машина директора прииска Гудилина, и уже стал различать пятна лиц, как «уазик» скрипнул тормозами и остановился неподалёку от огнища. Мешая друг другу в узких дверях, люди торопливо выбрались из машины. Едва ступив на землю, Нартахов почувствовал сухой жар набравшего силу огня. Гудящее пламя облепило бревенчатый корпус приисковой электростанции, рвалось в чёрное небо. И казалось, что сильные и гибкие руки огня вот-вот оторвут обречённую электростанцию от земли и унесут её с собой в чёрную пустоту. И мешала только малость — не объятые огнём части стен ещё были тяжёлыми и цепко держались за землю.
Приехавшие, прикрывая лица рукавами и ещё не понимая, что надо делать, смотрели на гудящий огонь, друг на друга. В стоящем впереди него человеке Нартахов узнал Гудилина.
Откуда-то сбоку вдруг вылетел в распахнутом полушубке начальник военизированной охраны Зимин.
— Товарищ директор! Вовремя…
— Вовремя?! — высокий и громоздкий Гудилин легко и стремительно повернулся навстречу Зимину и прокричал: — Если бы вовремя, пожара бы не было!
— Я…
— Где начальник пожарной команды? — Гудилин уже справился с минутной растерянностью и готов был к действию.
— Там, с той стороны станции, — Зимин махнул рукой в сторону гудящего огня.
— Пожарные машины?
— Одна машина там же, а вторая… Да вот она!
Красная машина, тревожа сиреной и прерывистыми всплесками красного света, слепя белыми фарами, надвинулась на толпу, оттеснила её, и из машины тут же посыпались люди в брезентовых робах и железных касках, с лестницами и баграми бросились к огню. Вслед за ними потянулась серая змея пожарного шланга.
А огонь, словно тоже готовился к схватке, ещё больше ярился, набирал силу, рвался к тёмному небу с вьюжным гудом, и казалось, что деревянные стены, обвитые пламенем, корчатся в муках: раскачиваются, приседают, вздымаются.
— Я — туда! А ты? — Гудилин коротко взглянул на Нартахова и, не дожидаясь ответа, ушёл.
Брезентовый шланг туго наполнился, и из брандспойта ударила светлая струя воды, протянулась к огнищу.
Читать дальше