Джон Стейнбек - Долгая долина

– Кто-то рано встает. Небось ночной сторож, – заметил Дик. Его голос показался Руту очень громким. Медленно, со скрипом затворилась одна из дверей.

– Который час, Дик?

– Четверть десятого.

– Господи! Всего-то? Я уж думал, утро наступило… Пусть бы скорее пришли, правда, Дик? Слушай… слушай! Кажется, там голоса.

Они оба замерли и вытянули шеи, прислушиваясь.

– Слышишь голоса, Дик?

– Вроде. Будто кто-то тихо переговаривается.

Собака опять залаяла – на сей раз громко и свирепо. Ясно послышались голоса.

– Смотри, Дик! Кажется, я кого-то увидел в заднем окне!

Старик нервно посмеялся.

– Налет же. Нас окружают, чтобы мы не удрали. Крепись, щенок! Они на подходе. Помни, это не люди тебя бьют, это Система.

По дощатому настилу быстро застучали ноги. Двери распахнулись. В магазин вломилась толпа мужчин в грубой рабочей одежде и черных шапках, с дубинками и палками в руках. Дик и Рут выпрямились, выпятили подбородки и опустили глаза.

Оказавшись внутри, налетчики почувствовали себя не в своей тарелке. Они выстроились полукругом перед Диком и Рутом, но ничего не предпринимали, надеясь, что кто-нибудь другой сделает первый шаг.

Молодой Рут покосился на Дика и увидел, что тот смотрит на него холодным укоризненным взглядом, словно на труса. Он сунул дрожащие руки в карманы и заставил себя выйти вперед. Тонким и пронзительным от страха голосом он прокричал:

– Товарищи! Вы такие же простые люди, как мы! Все мы братья…

В воздух поднялся тяжелый деревянный брусок и с громким стуком ударил Рута сбоку по голове. Рут упал на колени и уперся руками в пол.

Налетчики по-прежнему стояли, не решаясь напасть.

Рут кое-как поднялся на ноги. Из рассеченного уха по щеке текла струйка крови. Половина лица побагровела. Он вновь расправил плечи. Дыхание со страстным свистом вырывалось из его рта. Руки больше не дрожали, голос звучал уверенно и убедительно. Глаза горели исступленным восторгом.

– Разве вы не видите? – прокричал он. – Это ради вас! Мы все делаем ради вас! Вы не ведаете, что творите!

– Убить красных крыс!

Кто-то истерически захихикал. И поднялась волна. Падая на пол, Рут краем глаза увидел лицо Дика – тот решительно, свирепо улыбался.

Несколько раз он почти приходил в себя, но всякий раз погружался обратно в забытье. Наконец он открыл глаза и сразу понял, что его лицо и голову почти сплошь закрывали повязки, а сквозь опухшие веки просачивалась лишь тонкая полоска света. Несколько минут он лежал молча, раздумывая, что предпринять. И тут до него донесся голос Дика:

– Очнулся, щенок?

Рут попробовал заговорить, но едва прохрипел:

– Похоже на то.

– Неплохо они над твоей головой поработали. Я уж думал, ты помер. Насчет носа ты оказался прав: выглядит он теперь неважно.

– А с тобой что сделали, Дик?

– Пустяки, руку поломали да пару ребер в придачу. Тебе надо научиться прятать лицо и беречь глаза. – Он умолк и осторожно перевел дыхание. – Со сломанным ребром дышать больновато. Нам еще повезло, копы быстро вмешались.

– Мы в тюрьме, Дик?

– Ага. В санчасти.

– И в чем нас обвиняют?

Дик хотел засмеяться и охнул от боли.

– В подстрекательстве к бунту. Наверное, по полгода получим. Копы конфисковали все брошюры.

– Дик, ты ведь никому не скажешь, что я несовершеннолетний?

– Нет, не скажу. Помалкивай лучше, голос у тебя жуткий. Не волнуйся.

Рут ненадолго замолчал, окутанный одеялом из тупой боли, но уже через минуту заговорил снова:

– А ведь и правда не было больно, Дик. Так странно. Меня всего прямо распирало… и больно не было.

– Ты держался молодцом, щенок. Не хуже всех остальных. Я замолвлю за тебя словечко перед комиссией. Молодец, не подкачал!

Рут пытался разобраться в своих мыслях.

– Когда меня били… я так хотел сказать им, что мне все равно.

– И правильно, щенок. Я же говорил: это не они, это все Система. Ты не хочешь вреда этим людям. Они своего же блага не видят.

Рут говорил вяло, сонно. Боль глушила его голос.

– Помнишь, как в Библии написано, Дик… «Прости их, ибо не ведают, что творят».

– Ты с религией лучше завязывай, – сурово ответил Дик и процитировал: – «Религия – опиум для народа!»

– Да-да, я знаю, – сказал Рут. – Но религия тут ни при чем. Просто… просто мне хотелось так сказать. Я так чувствовал.

Питер Рэндалл был одним из самых уважаемых фермеров округа Монтерей. Однажды, когда ему поручили держать речь на открытии масонского съезда, представивший Питера брат назвал его «примером для всех юных масонов Калифорнии». Ему было под пятьдесят, вел он себя сдержанно, серьезно и носил аккуратную бороду. На любом собрании Питер пожинал плоды безграничного уважения, которое люди питают ко всем бородачам. Глаза у него были голубые и тоже очень серьезные, почти печальные. Люди чувствовали в нем силу, но сила эта была надежно заперта в клетке. Иногда, правда, без всякой на то причины, взгляд Питера вдруг становился угрюмым и страшным, как у злой собаки, но честность и сдержанность почти сразу брали свое, и лицо его становилось прежним. Он был высокий и крепкий, плечи всегда держал расправленными, точно их сковали сзади, а живот втягивал, как солдат на плацу. Поскольку фермеры – народ по большей части неуклюжий и грузный, Питер заслужил всеобщее уважение еще и благодаря своей военной выправке.