Э Кэнтон - Аврелия

Цецилия послушно простилась с весталкой, склонила свою голову перед епископом и ушла.

Корнелия и Климент остались одни.

— Что с тобой, Регул? — испуганно спрашивал Домициан своего любимца, заметив его нервный взгляд и некоторый беспорядок в его одежде. — Что с тобой?

— Пустяки, государь! На форуме меня задержали эти противные рабы; они сегодня гуляют… Маленькая неприятность, пустяки, — повторил Регул. — Я принес цезарю новость: Метелл Целер завтра будет в Риме.

— У тебя есть свидетели для обвинения? — живо спросил его император, видимо заинтересованный этой новостью.

— Трое, государь… А их показания не оставят уже никаких сомнений в интимных отношениях Метелла и весталки. Первый и главный — это Мизитий, который, как известно, переписывался с Люцием Антонием и должен был передать весталке письмо Метелла. Ты его читаешь. Потом Геллия, жена Мизития, и наконец Палестрион, раб твоей племянницы Аврелии.

— Они уже признались тебе?

— Нет, еще не признались, — ответил с гадкой усмешкой Регул. — Но у меня есть на то Равин. Он удивительный мастер! Кого хочешь заставит говорить.

— Тогда чудесно, Регул! Сегодня ночью я созову жрецов, а завтра…

— Прости, государь, но сегодня последний день сатурналий. По закону в эти дни нельзя обвинять. Жрецы могут собраться завтра ночью, да и у меня к тому времени будут в руках доказательства.

— Пусть так, — сказал Домициан. — Постарайся, чтобы доказательства все были, а то опять ждать придется!.. Можешь идти…

Регул поклонился и вышел, очень довольный успехом дела. Но он не пошел домой, а быстро по кратчайшему пути отправился к Равину, жившему на самом краю города, почти за городом. Над Римом уже спускалась ночь, когда Регул постучал к Равину. Тот спал спокойно и от неожиданности даже вздрогнул.

— Отвори, Равин! — кричал сыщик. — Скорей!

Медленно поворачиваясь с сердитым ворчаньем, Равин встал, чтобы отворить дверь.

— Скорее! — кричал нетерпеливый посетитель. — Это я, Регул! — пояснил он, снова потрясая дверь.

Равин зажег факел.

— Что тебе нужно? — довольно грубо спросил он Регула, появившись на пороге. — Ну, говори!

Факел освещал пещеру Равина, и ее обитатель выглядел каким-то черным великаном на фоне мелькавшего за спиной пламени.

И пещера и хозяин достойны того, чтобы о них сказать несколько слов…

У человека должна была содрогнуться душа даже от одной мысли о Равине и его ужасном жилище, а что же испытывал тот, кому приходилось сталкиваться с ним лицом к лицу? Пещера была сплошь выложена камнем, каким-то темным гранитом. Холодом веяло от этого камня, жутко становилось в этом мрачном подземелье, лишенном воздуха и света. Полукруглый, закоптевший от времени потолок, длинные коридоры с вечно гуляющим ветром и везде пыль и сырость — таково было жилище Равина.

Кто он был?

Палач.

Трудно перечислить всю обстановку римского палача, исполнителя наказаний и помощника судей в производстве следствия. Нет возможности пересчитать и описать различные орудия, к которым прибегала власть, каравшая порочных граждан по правилу: око за око, зуб за зуб. Тут были разного рода плети, начиная от самых легких и кончая такими, от удара которых ломались кости, а мясо отлетало кусками; тут была целая коллекция кнутов, хлыстов и розог.

А обстановка пещеры? Железные кольца с чудовищными гвоздями, всех видов цепи, кандалы, «кобылы», колеса с зубцами, «горячие» кресла — чего, чего не было здесь, каких только изобретений жестокости не было в пещере Равина!

Сам палач, презираемый всеми, был принужден жить в постоянном изгнании и ненавидеть людей! На огромном туловище, казавшемся косматым и страшным, — так как Равин носил на плечах львиную шкуру, — сидела такая же косматая голова, покрытая грубыми рыжими волосами, торчавшими во все стороны, как щетина. Атлет этот был прямым выражением силы и мощи. В его лице никогда не было видно сострадания и жалости: оно всегда было сурово, глаза как-то зловеще глядели из-под нависших густых бровей. Он был страшен в своем костюме. Он гадко улыбался, наслаждаясь страданиями и мольбами своих жертв, а когда под сильными ударами его могучих рук трещали суставы несчастных, ломались кости и мясо разрывалось на куски, обрызганный кровью Равин испытывал необъяснимое наслаждение. Он останавливался только для того, чтобы поглядеть на обезображенное от мук лицо своей жертвы или чтобы не пропустить ни одного движения человека, находившегося уже в предсмертной агонии. Римские матроны часто приглашали его для наказания своих рабов, но им надо было постоянно останавливать Равина, — иначе матроны остались бы совсем без рабов. Увлекающийся палач!.. Как это ни странно, но Равин был именно таким.