Э Кэнтон - Аврелия

Вибий и Метелл подтвердили это.

— Вы, наверно, слышали, например, что на таких собраниях убивают детей и что христиане делят тела их между собой и пьют детскую кровь, едят тело и что обо всем этом последователи Христа хранят строгую тайну, пребывают в вечном молчании?

— Да, — ответили Вибий Крисп и Метелл Целер. — Это мы слышали, в этом обвиняют христиан.

— О христиане! — вскричал Климент. — В чем наша религия, наша святая трапеза и наша церковь? Ложь извращает наши священные обряды, а клевета порочит чудеса, проявление Божественной любви! Не ясно ли после этого, что наши обвинения, наши преступления являются извинительными и на празднике милостивого Богони, откуда весталки возвращаются перепуганными ужасами смертной казни, и во время гнусностей торжества Минервы; не ясно ли, что наши обвинения для того только и существуют, чтобы не так бросались в глаза человеческие жертвоприношения язычества!

— Но, — прерывая епископа, возразил Вибий, — ведь вы чтите крест как внешний знак и основу вашей религии?

Вибий только и мог привести это, по его мнению, главное возражение против христианам, так как во всем остальном, что говорил Климент, он не мог найти ни доли лжи или искажения действительности.

— Да, мы чтим крест, — продолжал Климент, — но что же из того? Крест есть символ и священный знак того спасения, которое даровал нам распятый Господь. Это вас удивляет?… О, я вас понимаю! Рим не может примириться с крестом, так как он служит орудием казни рабов. Тот, кто угнетает, боится креста, являющегося единственной надеждой угнетенного… Но наступит время, когда крест станет на земле говорить не о казни, а о милосердии и справедливости, истине и любви, силе и мудрости, так мало известных в наше время. Крест возвестит людям, что они братья и что крестная смерть Христа спасет одинаково и рабов и господ; он принесет за собой добровольные страдания ради ближнего, даст славу людям, чего никогда не создадут несчастные жертвы языческого Рима, с детства оторванные от родного очага, принужденные жить без света и радости, ожидая в будущем лишь самую ужасную казнь.

Последние слова епископа относились к одной лишь весталке. Присутствующие слушали его в смущении, боясь проронить хоть одно слово. Во время пылкой речи Климента среди слушателей царило гробовое молчание. Корнелия подняла глаза на говорившего, и, когда ее взор встретился при последних словах епископа с его взором, весталка опечалилась.

— Вот, — сказал Климент, — вот в чем тайна христианства! Вот о чем я постоянно говорю на наших собраниях. Все это я могу сказать и Регулу, если он пожелает узнать, что обыкновенно происходит между христианами. Неужели и теперь вы скажете, что за нашей религией скрывается преступление и что мы боимся наветов такого человека, как Регул?

Но, видя, что никто не решается отвечать ему, он продолжал:

— Мы всегда должны страдать, мы, христиане. Все мучения мы принимаем во славу Бога, Ему же и молимся за мучителей. Ты видишь, Вибий, что при Нероне казни христиан были обычным явлением, а эта молодая девушка только что вам доказала, сколь велика сила Духа Святого в той твердости, с которой христианами переносятся страдания… Еще не скоро люди откроют свои сердца заветам сострадания, словам любви и справедливости, которые, однако, теперь понимаются нашими братьями; а когда будут видеть смерть христиан, то трудно уже будет поверить, что презрение к смерти и отвага, с которой наши братья расстаются с жизнью, может уживаться с теми преступлениями и той жестокостью, в которых нас обвиняют… Пролитая кровь христианских мучеников является добрым семенем на ниве, откуда выходят все новые и новые христиане. Это светочи христианства! Но, — прибавил епископ, улыбаясь и обращаясь к Аврелии, — я забыл, что пришел сюда не для того, чтобы поучать, а только для того, чтобы просить свободы для этой девушки. Благодарю… Прощай, госпожа, я сообщу Флавии Домицилле о тех жемчужинах, которые я нашел в твоей душе. В тот день, когда молодая христианка будет возвращена нам, будь уверена, что твое имя будет с благодарностью повторяться всеми христианами, а я вознесу к Господу Богу самую горячую молитву.

— Учитель, — отвечала смущенная Аврелия, — я хочу, чтобы Цецилия завтра же была среди вас… Дорогой Вибий, как знаешь, а это должно быть так, как я сказала…

Вибий почтительно склонил голову и пообещал своей высокородной воспитаннице, что воля ее будет исполнена.