Э Кэнтон - Аврелия

Таким образом Веспасиан и Климент появились в апартаментах весталки в доме Аврелии, и появились в тот момент, когда их совсем не ждали.

Царило глубокое молчание, и юный цесаревич первый нарушил его. Взгляд Аврелии доказывал, что она ждет от Веспасиана объяснений, а он не мог оставить ей одни лишь предположения.

— Да, дорогая Аврелия, — произнес он, — твоя родственница Флавия Домицилла прислала нас обоих, надеясь получить от тебя эту молодую девушку, сестру ее по вере в Христа.

— Госпожа, — добавил от себя приятным и нежным голосом епископ, — я первый пастырь стада Христова, несчастного и обездоленного; я сейчас же прибегаю на помощь моим несчастным детям, раз вижу, что они страдают, что они нуждаются в спасении. Вот для чего я пришел сюда.

— Дорогой Веспасиан и ты, учитель, — отвечала Аврелия, обращаясь к вновь прибывшим и торопясь объяснить им свои намерения. — Передайте Флавии Домицилле, что я предупредила ее желание. Она меня обвиняет в отсутствии человеколюбия и жалости (здесь Аврелия показала им полученное ею утром от нее письмо), но она ошиблась. Сейчас только мы говорили о свободе этой девушки, и я хотела отпустить Цецилию, а вы в это время и вошли.

— Правда, — произнесли одновременно Вибий Крисп, весталка и Метелл.

— Да, — сказала Цецилия, — госпожа хотела отпустить меня к своим. О, я этого никогда не забуду.

— Подожди, дорогой Веспасиан, подожди! — жестом остановила Аврелия слова благодарности, готовые уже слететь с уст молодого человека. — Все это я хотела, но, видишь, не сделала, так как, кажется, это невозможно.

— Почему невозможно? — спросили юноша и епископ, не скрывая овладевшего ими беспокойства.

Они знали, что желаемое всеми христианами освобождение Цецилии произведет целый переворот в Риме, покажется многим несомненно чудесным явлением, и боялись лишнего промедления и проволочек.

— Вот мой опекун Вибий может вам все это объяснить, — ответила Аврелия. — А я, признаюсь, ничего в этом не понимаю, — прибавила она все с тем же нетерпением по отношению к опекуну, сопротивлявшемуся ее желаниям.

Вибий Крисп в нескольких словах изложил им двоякую причину, которая, по его мнению, может воспрепятствовать осуществлению благородных побуждений его августейшей воспитанницы.

— Только эти препятствия? — спросил Климент. — Не много же. Мне кажется, что человек благоразумный всегда должен найти какой-нибудь выход, и найдет, — прибавил он твердым голосом.

— Вот, вот, — горячо заговорила Аврелия. — Вибий, дорогой мой, пойди от моего имени к Плинию Младшему, сейчас же пойди, — торопила она своего старого друга, — здесь дело очень серьезное.

Она уже не обращала внимания на те признаки возраставшего удивления, которые были написаны на лицах присутствующих, и с той же горячностью говорила:

— Дорогой Веспасиан! Знаешь ли, почему я особенно хочу, чтобы эта молодая девушка была свободна? Ах, если бы все знали! Есть один бесчестный, злой человек по имени Регул, который решил погубить моих родственников и разузнать все их секреты. И донеси на них Цецилия — она могла бы быть свободной, но она предпочла подвергнуться истязаниям, перенести пытки, чем повиноваться этому негодяю!

— Господи! — воскликнул Климент, с нежностью глядя на Цецилию. — Дорогое дитя, ты велика между нами, и я на челе твоем уже вижу блестящий венец мученицы. Благослови тебя Бог! И тебя благословит Господь, ибо сердце твое оценило самоотверженность этой бедной девушки! — окончил он по адресу Аврелии.

— О дорогая Аврелия, — со своей стороны, сказал юный Веспасиан, — тысячу раз спасибо тебе от имени моих друзей.

— Госпожа, — продолжал Климент, — заявила нам, что Регул желает знать, кто мы такие. Он легко может удовлетворить свое любопытство. Пусть он придет ко мне, и я ему поведаю все наши тайны.

— Однако, — не без основания заметила ему Аврелия, — ты только что похвалил Цецилию за то, что она отказалась ему об этом сообщить.

— А не ты ли, госпожа, сказала мне, что Регул требовал доноса на ваших родственников? Я был удивлен этой молодой девушкой, которая за цену свободы не пожелала продать своих братьев, но я не вижу, чтобы наши религиозные тайны послужили на пользу нашим врагам. Госпожа, — продолжал Климент, заметив, что вокруг него воцарилось молчание, — позволь рассказать тебе про христиан и их обычаи, и ты сейчас же увидишь, заслуживают ли они той ненависти, которую питают к ним. Против нас стараются выдумать самую невозможную клевету и обвинить нас в самых ужасных преступлениях. Менее дальновидные люди и вообще все нежелающие понять нас, считают нашу религию вздорной и опасной, и вы, — он обратился к Метеллу и Вибию, — вы, вероятно, слышали немало рассказов в этом роде.