Э Кэнтон - Аврелия

— Какое счастье, — восклицала она, — что наконец я познаю истину, которую я призывала всем сердцем и так долго не могла обрести!

Она сделалась любимицей всех этих гонимых бедняков; все ее знали и старались окружить ее горячей любовью. Казалось, они хотели вознаградить дочь за нужду и горе, причиной которых являлся ее отец, ибо Цецилий продолжал предъявлять свои неумолимые требования, поселяя повсюду печаль и разорение. А он не знал еще, что эти бедные евреи завладели его дочерью, и если бы только мог об этом догадываться, то гнев его не знал бы границ. Напрасно дочь умоляла его пощадить тех, чье горе становилось ее горем; с непоколебимой настойчивостью он исполнял свои обязанности, говоря, что казна не должна терпеть ущерба.

Цецилия, скромная молодая девушка, была принята в знаменитую семью Флавиев. Флавия Домицилла, обратившая на нее внимание, когда провожала ее к отцу, упросила Петрониллу вверить ее попечению такое милое дитя. Петронилла согласилась на это тем охотнее, что у Флавии Домициллы Цецилия могла усвоить самое совершенное познание жизни христианской и встретить пример высочайшей добродетели.

Гургес, который с некоторого времени преследовал молодую девушку своими ухаживаниями, беспокоился о ее отсутствии и не мог догадаться, чем она занималась, когда уходила из дома отца. Понятно также, почему она не торопилась дать своему отцу обещание, которым этот последний поддерживал надежды Гургеса.

А впрочем, нужно ли было разъяснять? Другая мысль поглощала все более и более чувства, которым молодая девушка могла еще предаваться вне новой веры и обязанностей, налагаемых ею. Она была в большом беспокойстве и глубоко взволнована, так как ей казалось, что чистота ее христианской жизни была запятнана и что это происходило от недостатка веры в обетования, которые она слышала ежедневно от христиан. Одним словом, бедное дитя упрекало себя в любви к Олинфу, с которым она не виделась уже несколько дней, в надежде, что такой род бегства уменьшит ее волнение и возвратит спокойствие. Но, несмотря на его отсутствие, а может быть, даже по причине этого отсутствия живое чувство, которое она старалась подавить, все непрерывно возрастало; оно овладело ее волей и заставило остановить все решения.

Она захотела открыться обеим благодетельницам: Петронилле, сделавшейся для нее матерью, и Флавии Домицилле, которая считала ее сестрой. Один раз она опустилась перед этими двумя святыми женщинами на колени и, обливаясь слезами, чистосердечно открыла перед ними состояние своей души, спрашивая их, достойна ли она еще быть христианкой. Петронилла и Флавия Домицилла, эти две девственницы, столь чистые и столь различные, — одна увенчанная убеленными от старости волосами, другая в блеске юности, — переглянулись с улыбкой между собой.

— Дитя, — сказала Петронилла, начиная говорить ласково и вместе с тем строго, — ты колеблешься в выборе между Олинфом и Богом?

— Я не знаю, — ответила робко молодая девушка, — вера в Бога мне дорога, но в то же время Олинф наполнил мне сердце.

— А если бы нужно было оставить твою религию, чтобы последовать за Олинфом, или покинуть Олинфа, чтобы последовать Богу, как бы ты поступила, дочь моя? — спросила Петронилла еще с большей строгостью.

— Даже если бы мне угрожала смерть, мать моя, я чувствую, что ничто не разлучило бы меня с Христом!

— Дитя, твоя любовь дозволена, ибо она хороша, и ты не должна беспокоиться в своем сердце. Брак — святое таинство у нас, и мы уже думали о нашей дорогой Цецилии.

— Это правда, Петронилла?… Кто? Олинф?

— Да, Олинф надеется сочетаться браком с тобой… Евтихия просит тебя стать дочерью, и мы устроим так, что это свершится.

— Но что скажет мой отец? И как надеяться, что он…

— Думаешь ли, — прервала ее Флавия Домицилла, — что, если я возложу на себя обязанность выпросить у него согласие, Цецилий долго будет сопротивляться?

— Дитя, — добавила Петронилла, — видишь, как что Божие, которому мы научили тебя служить, приятно и легко переносить!

Цецилия сияла от радости. Ее слезы тотчас высохли; вся душа ее открылась радостям блаженства без угрызений совести. По всему казалось, что этот брак не должен встретить препятствий. Почему Цецилий откажет? Он дал согласие Гургесу, а разве Олинф не лучше могильщика? Он занимает высокое положение в римском войске. Он еще недавно отличился в войне с дакийцами. Благодаря только его мужеству и его ловкости римский легион, поставленный в затруднительное положение вследствие неопытности Корнелия Фукса, был выведен им из засады, где дакийцы разбили бы его наголову.