Джордж Уайт-Мелвилл - Гладиаторы

Наружность трибуна имела полное право возбудить уважение зрителей, превосходных ценителей физической красоты, столь привычных созерцать и критиковать даже самые высокие образцы ее. Стройное тело его было обнажено и ничем не защищено, за исключением белой полотняной туники, ниспадавшей до колен, и, хотя на его лодыжки были надеты золотые цепочки, ноги были босы с целью придать им быстроту и подвижность, необходимые в этом роде борьбы. Длинные черные волосы, заботливо причесанные и надушенные для такого случая, были стянуты простой золотой тесьмой и небрежно разбросаны на шее. На левом плече была изящно накинута сетка, усеянная маленькими металлическими шариками, придававшими ей тяжесть, и расположенная таким образом, что ее можно было удобно и немедленно сбросить. В правой руке он держал трезубец, длиной почти в семь футов, рана от которого была бы ужасна. Искусство, с каким он вращал его вокруг над головой, обнаруживало опытную руку и глубокое знакомство с этим наступательным оружием.

На приветствовавшие его крики: «Плацид!.. Плацид!.. Слава трибуну!.. Да здравствует патриций!..» и другие подобные выражения приязни он отвечал неоднократным приветствием, направляя свои жесты в ту сторону амфитеатра, где находилась Валерия. Несмотря на всю свою хитрость, трибун не подозревал, до какой степени он был ненавистен в этот момент женщине, ради любви к которой он решился пойти в этот смертный бой. Он не мог и вообразить, какие искренние мольбы возносила она об его унижении и поражении. С пылающим взором, с благородными чертами лица, словно бы прикрытыми мраморной маской, сидела Валерия, горя желанием ринуться со своего места, поднять меч и щит, с которыми она сумела бы совладать, и вступить с ним тотчас же в смертельную битву.

Затем трибун с гордым видом прошел по арене, приветствуя своих друзей фамильярным кивком головы, каковое обстоятельство вызвало восторженные рукоплескания Дамазиппа, Оарзеса и его прочих клиентов или отпущенников. Он остановился перед троном цезаря и с глубоким почтением приветствовал императора. После всего этого он стал в позицию посреди арены, и, опершись на свой трезубец, казалось, ожидал приближения противника.

Ему пришлось дожидаться недолго. Глаза его, устремленные на Валерию, заметили как краска постепенно залила ее лицо, шею и грудь и как затем она сделалась бледна, подобно мрамору. Обернувшись назад, он увидел своего врага, входящего на арену, в сопровождении Гиппия и Гирпина. Этот последний, убив своего противника, был теперь свободен и мог содействовать своему юному другу советами и присутствием. Восклицания, встретившие новопришедшего, далеко не были столь продолжительны, как при появлении трибуна. Однако если измерять интерес, возбужденный каждым из них, не продолжительностью одобрений, а их напряженностью, то похвалы, выпавшие на долю раба, много превосходили похвалы его противнику.

Вся душа Мариамны отразилась в ее взоре, которым она отвечала на взгляд Эски, приветствовавший ее, и Валерия, следившая за этой пантомимой, испытала острую боль, инстинктивно чувствуя присутствие соперницы.

Даже в этот момент ужасного антракта тысячи бурных чувств волновали душу патрицианки. Не одна крестьянка, загоревшая на солнце, окруженная и теснимая толпой, завидовала величественной женщине, сидящей на почетном месте, ее образцовой красоте, богатству и блестящим драгоценностям. Но крестьянка пожалела бы о своем превращении, если бы вместе с этими преимуществами ей необходимо было взять на себя и те страсти, которые терзали сердце Валерии. Оскорбленное самолюбие, отвергнутую любовь, сомнение, страх, неуверенность и упреки совести ничуть не легче выносить тогда, когда они прикрыты великолепными одеждами, золотом и драгоценными каменьями.

В то время как Мариамна в простоте своего сердца переживала только великий и смертельный страх, как бы Эска не потерпел поражения, Валерия испытывала тысячу душевных беспокойств и предчувствий, являвшихся результатом противоположных страстей. Она чувствовала себя измученной безнадежным сознанием того, что ей самой неизвестно было, чего она больше всего боялась и желала.

Беспристрастные и бескорыстные зрители все единогласно решили, что победа будет на стороне бретонца. Если какое-либо обстоятельство могло увеличить восторг, вызванный появлением Плацида, то это выбор патрицием такого страшного противника. Склонившийся перед цезарем в блеске своей силы, в полном расцвете юности и красоты, сверх того еще вооруженный шлемом, щитом и мечом, который он нес с непринужденностью давно привыкшего к нему человека, Эска казался совершенно непобедимым героем, какого только можно было найти во всей империи.