Джордж Уайт-Мелвилл - Гладиаторы

Эти слова произвели моментальное действие на Гирпина. Он побежал через школу к тому месту, где прогуливался начальник. Старый гладиатор побледнел от волнения, упрашивая Гиппия дать его ученику все научные средства, какие только могли бы избавить его от ужасной сетки.

– Только одно искусство могло бы его спасти, – говорил он умоляющим голосом, который был почти смешон в устах человека с таким геркулесовым сложением. – Храбрость, сила и даже гибкость рыси совершенно бессильны, раз ты попал в эти проклятые складки сети. О, я это знаю, я это испытал, я сам попадал под эту сетку! Если человек должен помереть, так пусть он умирает по-человечески, а не как дрозд, захлопнутый в западню. Гиппий! Его необходимо обучить; нужно, чтобы он не потерял ни одного дня, ни одного часа для упражнения. Ему надо изучить каждое движение рециария, какое только возможно. Страви его с Манлием – это лучший ловец в «семье». Если новый ученик повалит его, то в столкновении с Плацидом победа будет на его стороне. Ей-ей, говорю тебе: я не буду спокоен до тех пор, пока не увижу его ногу на горле трибуна.

– Ну, ну, приятель, – отвечал Гиппий. – Для тебя на всем свете только одно пугало – затяжная петля. Тебе кажется, что все такие, как ты, и все попадут в ту же ловушку. Займись лучше собой; ты сделался по крайней мере наполовину толще, чем следует выходить на арену цирка, и предоставь мне заботу об обучении молодого варвара.

Учитель сохранял свое влияние на не привыкших к повиновению учеников благодаря большой осторожности, намеренному молчанию и тому обстоятельству, что не позволял ни на одну минуту оспаривать свой авторитет. Уже одно то, что он говорил так долго, равносильно было признанию в заинтересованности бретонцем, и Гирпин возвратился к своим собственным занятиям с облегченным сердцем, тогда как Эска, в приятном возбуждении молодости, здоровья и мускульной силы, развитой упражнением, с новой энергией стал отталкивать своего противника, вполне счастливый своим новым делом.

Он снова пожал руку старого друга и опять стиснул рукоятку меча.

В продолжение трех долгих дней Мариамна не видела бретонца. Она беспокоилась и упала духом, хотя и не сознавая, что присутствие Эски для нее необходимо, и еще не отдавая себе ясного отчета в том влиянии, какое он имел на ее мысли и действия, с тех пор как она его узнала. И ей казалось, что с этого дня протекло уже бесконечно долгое время. Она постоянно думала об обстоятельствах, предшествовавших их сближению; со странным удовольствием вспоминала об оскорблении, нанесенном ей Спадоном, которое, казалось бы, не должно было служить предметом для отрадных размышлений, но это постоянно напоминало ей о том быстром мщении, какое совершил ее защитник. В ее памяти вставали все подробности прогулки с Эской, каждое слово их разговора в течение этого бурного часа, каждый взгляд и жест ее спутника. Она была счастлива тем, что юноша произвел благоприятное впечатление на ее отца и дядю, и даже тот кувшин из грубой глины, из которого она давала ему пить, получил в ее глазах какое-то особенное значение. Она бродила по берегам реки, как только улучала свободную минуту, и садилась в тени разбитой колонны с непонятной настойчивостью и с неопределенной надеждой на какое-то событие.

В первый день это мечтательное и чисто фантастическое настроение было очаровательно, но затем оно сменилось ощущением какой-то пустоты, какую могло заполнить только огромное счастье. Это чувство перешло в жажду, в пламенное желание того, чтобы эти минуты, так приятно и быстро промелькнувшие, повторились снова. По временам грозная мысль: «Может быть, мне никогда не придется увидеть его!» – останавливала биение ее сердца и заставляла ее бледнеть. Мучительное ощущение овладевало ею при мысли о тяжести этой потери.

Несмотря на свою молодость, Мариамна не была ветреной, неопытной девушкой. Она получила воспитание, направленное на усовершенствование и развитие в ней прекраснейших качеств женщины. Очень рано осознала она благородство самопожертвования, необходимость мужества и самоотречения. Подобно большинству людей своего народа, она отличалась национальной гордостью, несколько смягченной теми неблагоприятными обстоятельствами, в каких так часто находились иудеи, но гордость не ослабела в силу этого, несмотря на все превратности и многочисленные кары. Со времени своего путешествия по пустыне, различных пленений у восточных народов и до решительного подчинения Риму еврей никогда не забывал, что он произошел от ветви, насажденной собственной десницей Всемогущего, что он мог возвести свою чистую и бесспорную генеалогию до спутников Моисея на горе Синайской, до самого патриарха, получившего свой авторитет прямо с небес и удостоенного чести беседовать с ангелами у порога своей палатки, на равнинах Мамврэ. Подобное сознание придавало скрытую гордость всем потомкам этого народа. Мужчины, женщины и дети были убеждены, что обладание землею по праву принадлежало их племени.