Джордж Уайт-Мелвилл - Гладиаторы

Но он отвечал:

– До сегодня я не трепетал перед мужчиной, не обманул женщины и теперь не переменюсь.

Этот холодный ответ слегка разочаровал ее, но ее опытный глаз не мог не подивиться гордой позе и строгому взгляду, сопровождавшим его слова. Она слегка наклонилась к нему и продолжала нежным голосом:

– Женщина всегда как-то одинока, каково бы ни было ее положение. Ах, как нас легко обмануть и как бесплодно мы плачем и ломаем руки, когда нам случается быть обманутыми! Но тебя я угадала с первого взгляда. Для меня достаточно беглого взора, чтобы понять характер. Ты помнишь, как я велела подозвать тебя к своей лектике, когда ты был с гладиатором Гирпином?

Она снова покраснела, ее опасный взор еще раз заблестел. Голова Эски начала склоняться, и его сердце забилось от нового чувства, от волнения и неожиданности.

– Как я могу позабыть это? – сказал он глубоко смиренным тоном. – Это такая честь, которая не выпадает на долю людей моего положения.

Она улыбнулась ему нежнее, чем прежде.

– Я искала тебя снова, – прошептала она, – но не нашла. Мне нужен был человек, которому бы можно было довериться. У меня нет ни советника, ни защитника, ни друга. Я сказала себе: «Что с ним стало? Кто, кроме него, сумел бы сделать то, что я у него попрошу, и сохранить мою тайну?» Потом Миррина сказала мне, что я нынче вечером увижу тебя здесь.

Казалось, она сдержала себя, чтобы не сказать еще что-то, и бросила на бретонца почти умоляющий взгляд надежды. Но Эска был молод, чистосердечен и прост; он ждал, что она будет продолжать, и Валерия, впервые оробевшая и упавшая духом, продолжала более холодным и подходящим к делу тоном:

– То, что я хочу доверить тебе, должно быть передано тобой в собственные руки Лициния. Никому другому это не должно попадаться на глаза. Никто не должен знать, что ты послан мной и даже что ты приходил сюда сегодняшним вечером. В случае надобности ты должен подвергнуть опасности даже свою жизнь. Могу я положиться на тебя?

Эске начинало казаться, что он уже не может сам полагаться на себя. Освещение, благоухания, самое место и эта обольстительная красавица, сидящая подле него, производили страшную бурю в его сердце и рассудке. Все, что он видел и слышал, казалось ему столь странным, столь невозможным, что он мог усомниться в своем бодрствовании. В его характере было очень много гордости, но не было ни малейших задатков тщеславия, и, подобно многим мягким и неопытным натурам, он боялся оскорбить нежную женщину и чувствовал ту сдержанность, которая в известных случаях крайне затруднительна для мужчины и, наоборот, делает женщину более вызывающей. Поэтому он с усилием овладел собою и с невероятным спокойствием и простотой принял доверяемое ему поручение. Статуя Гермеса, украшавшая подъезд, не казалась бы более холодной и непроницаемой. Валерия смутилась. Между тем необходимо было найти повод удержать его, потому что она чувствовала, что если он уйдет теперь, то уйдет навсегда. Она решила вызвать его на разговор, но ее женская ревность заставила ее избрать самый неблагоприятный для успеха дела предмет разговора.

– Я тебя видела и другой раз, – сказала она, – среди беспорядка и замешательства уличной драки, когда жрецы совершенно против моей воли оскорбляли бедную девушку, которой ты пришел на помощь. Я сама бы пошла на выручку ей, если бы это оказалось нужным, но ты ринулся, как орел, схватывающий козленка. Что сталось с этой девушкой?

Этот вопрос сопровождался вопросительным взглядом, и улыбка досады искривила ее губы, когда она увидела, что Эска покраснел и смутился. Помимо своей воли, она назвала имя доброго гения бретонца, и этот последний в одно мгновение сделался для всех женщин мира, за исключением одной, как бы мраморным человеком.

– Я возвратил ее в руки ее отца, – отвечал он и затем с чувством покорности прибавил: – Благоволи дать твои приказания и позволь мне уйти.

Валерия так мало привыкла встречать препятствия в выполнении своих фантазий и прихотей, что ей не верилось в истинность его равнодушия. Она была убеждена, что бретонец испытывал робость вследствие ее снисходительности и боялся перешагнуть границы перед такой добротой. Поэтому она решила не останавливаться ни перед чем, лишь бы вывести его из ошибочного мнения. Поместившись на диване в самой очаровательной позе и с нежностью глядя на него, она велела ему принести ее дощечки для письма.

– Я ведь, – сказала она, – еще не приготовила поручения, которое должна послать Лицинию. Не слишком ли ты соскучишься со мной, если я тебя подольше задержу у себя пленником?