Джордж Уайт-Мелвилл - Гладиаторы

Но была еще третья секта, насчитывающая много верных иудеев. В положениях ее мы можем найти много пунктов сходства с нашими, и можно с основательностью думать, что из ее рядов вышло много первых последователей христианства. Это была секта ессеев. Она отвергала удовольствие, как настоящее зло, и первым, основным правилом этого учреждения была общность имущества.

Эти люди обрекали себя на безбрачие и возлагали на себя обязанность воспитывать чужих детей. Они не занимались ни куплей, ни продажей и никогда не нуждались в жизненных благах, так как каждый давал и принимал без сожалений, сообразно со своими и чужими нуждами. Они презирали богатство и соблюдали строгую экономию, назначая надзирателей для хранения и распределения общего наследия, собранного путем общественных пожертвований. Рассеянные по всей стране, они были уверены, что найдут убежище в каждом городе, и никто из них не брал в путь ни денег, ни провианта, ни одежд, так как его братья пеклись о его нуждах всюду, где бы он ни остановился. Их благочестие было примерно. До восхода солнца ими не было произносимо ни одно слово, которое касалось бы земных интересов. Моления они возносили публично, испрашивая каждый день благословение света, прежде чем он показывался. Затем каждый шел на свое дело и зарабатывал свою плату, которую и влагал в общее казнохранилище. Собравшись вместе в обеденный час, они омывались в холодной воде и, одетые в белые одежды, садились за свой скромный обед, где каждый получал достаточно пищи. Потом они снова расходились до вечера и подобным же образом собирались снова ужинать, прежде чем предаться покою.

Обеты, произносимые всеми, кто был допущен в их общество – а это делалось не ранее, как после двух лет новициата, – достаточно ясно обнаруживают чистоту и благонамеренность их кодекса. Адепты давали клятву соблюдать благочестие по отношению к Богу и правосудие в отношении людей, никогда не допускать неправды ни добровольно, ни из повиновения другому, избегать зла и содействовать добру, повиноваться законной власти, как идущей свыше, любить истину и открыто обличать ложь, имея руки, чистые от всякой кражи, и сердце, не запятнанное никаким незаконным прибытком, ничего не таить от своей секты, не открывать своих тайн иным сектам и хранить их до смерти; наконец, внушать это учение прозелиту в том точном и буквальном виде, в каком сами его получили.

Если кто-либо из членов впадал в тяжкий грех, он был извергаем из общества на известное время, и этот приговор был равносилен запрещению вкушать какую бы то ни было пищу, так как погрешивший клялся не есть иначе, как в присутствии своих братьев. Когда таким образом он доходил до последней степени физического истощения, его принимали снова, как лицо, понесшее кару, соответствующую его заблуждению, кару, которая, изнурив тело, должна была очистить и спасти душу.

При подобных догматических воззрениях и при таком роде жизни ессеи представляли замечательное явление по своей надежде во время опасности, по своему безропотному перенесению лишений и презрению к смерти. Они презирали плоть, как простую оболочку духа, той негибнущей сущности, которая вечно порывается к небу, куда она непосредственно и отлетает, согласно с желанием самой природы, лишь только выходит из темницы.

Без всякого сомнения, подобные учения, рассеянные там и сям по стране, отчасти искупали тот жестокий и неестественный фанатизм, до которого дошел иудей в период христианской эры. Они, быть может, представляли ту закваску, которая сохранила целый народ от полного осуждения и подготовила пути тем пионерам, которые пронесли в мир, на запад, благую весть, впервые услышанную под Вифлеемской звездой.

Но в момент осады Иерусалима Титом и его легионами в стенах города царили три политические партии, неукротимый фанатизм которых во много раз превосходил фанатизм трех религиозных сект. Первая и самая умеренная из этих партий, хотя и не останавливавшаяся перед насилием, когда ей нужно было придать вес своему взгляду, оказывала значительное влияние на народную массу и более двух остальных была чужда эгоизма и искренна в своем стремлении к общему благу. Она показывала вид, что горячо заботится о целости и значении религии и громко сетовала на то, что некоторые камни и строительный лес, предназначенный некогда Агриппой на украшение храма, были кощунственно употреблены на возведение укреплений и сооружений военных снарядов. Сторонники ее разделяли ту мысль, что соперничество фракций, в котором, однако же, принимали участие и они сами, было гораздо гибельнее для города, чем усилия врага, и они бесцеремонно парализовали энергию осажденных, доказывая, что военное управление римлян, хотя и деспотическое, все же предпочтительнее альтернатив тирании и анархии, в каких жили они.