Наталья Галкина - Зеленая мартышка

Флер чеховского расставанья, юности пелена.
Романтичная на расстоянье, чайка вблизи страшна.
Слоев эфира торпеда, пугало сов и птах,
морская Ника, Победа, одетая в пух и прах.

Если и есть в ней чары, то это наверняка
когтя и клюва пара: молота и крюка.
И мне жаль, о моя пропажа, что тебе показать не могу
этот портрет в пейзаже: чайку на берегу.

У стиральной доски росла,
а все не отмоется добела.
Мойка, стирка, на вырост, в рост,
то Поцелуев, то Прачечный мост.
И — ухвати кленовый листок —
этот верткий козий мосток
через Леты летний поток.

Дочка прачки, дитя Чека,
да речка Лубянка, дочка лубка.
Контрамарка в расстрельный ряд,
эти стреляют, а те глядят
вместо театра и вместо кино:
хлеба нет, а зрелищ полно.

Кроме убиваемых и убийц —
зрительница, зритель из кровопийц.
Обсуждают, кто умер как,
вампир, упыриха и вурдалак.
«Улыбнулся и докурил».
Аплодисменты у могил.
«Помер шикарно, на все сто», —
делегатка в летнем пальто

от партии Красного Чулка,
дочка прачки из Чека.
Скоро ее пустой конвой
подбросит на «марусе» домой.
Неча на зеркало ей пенять
(левое на правое поменять,
швами наружу, задом наперед);
с губчека помаду сотрет,

скинет кровавые башмаки,
умоет руки после реки,
сбросит забрызганное пальтецо
и наденет свое лицо;
вот только рот все похож на пасть
и брови с бровью не совпасть.
«Выдали те, Гумилев, литеру ост-вест,
Могилевская губерния, земской уезд».

«В яблочко, — хрипло, — видал миндал,
а ты не думал и не гадал».

Куртины, крепи, горжа, пристань, потерны, где и в полдень ночь,
всяк каземат для Монте-Кристо, аббата Фариа и проч., —
подобны сну, Бермуды оны балтийские собрались в ряд,
в них спят драконы и горгоны, и пушки с пристани палят .
Они в туман и в шквал рядятся, прибоя слыша белый стих,
и все мечтатели стремятся к ним в утлых яликах своих.

Зимой поставлена на сушу необъяснимая страна,
томя мальчишескую душу, с полета птичьего видна.
Врагам, знать, действует на нервы сия когорта из когорт,
где самый главный — «Павел Первый», краса и гордость, чудо-форт.
Тюремный замок Иф со стражей, Везувий минный в мирном сне
и призрачные экипажи на нем, как рыбка на блесне.

Набатный взрыв-сигнал был страшен, сигнал Кронштадту восставать,
форт потерял одну из башен, пока и было что терять.
Поставлена, как рупор, веха, а по волнам и по морям —
расстрелов гибельное эхо да осыпи могильных ям.
В самоубийцу-скорпиона державе вздумалось играть.
Ей время жить сегодня оно , настало время умирать.

Да что же убивать так любо?! особо любо ни за что.
Двенадцать блоковских, как зубы драконьи: тысяча, сам-сто.
Форт «Павел Первый» взят простором, взлетать на воздух — тяжкий труд;
лихие игрецы с «Авроры» его по пьянке подорвут.
Прощайтесь с фортом-великаном, со ставшим черепом челом.
На сутки остров стал вулканом, убийцей, камнепадом, злом.
Окошки выбиты в округе, летят осколки, валуны,
бушует пламя в адском круге себе объявленной войны.
Остатки альфы и омеги побиты камнем и огнем.
Всю ночь на дальнем финском бреге светло от зарева, как днем.
Чуть-чуть позвякивают стекла в прибрежных дачах Териок,
а на Васильевском издрогла душа, и весь Рамбов из дрог…

Вой, грохот, рев, удушье пыли, гул, стон деревьев вековых.
И тихо разве что в могиле в двух милях от Пороховых.