Генри Миллер - Этот прекрасный мир [сборник]

Ниже пояса все мужчины братья. Одиночество ищите выше. Оно определяет судьбы поэтов, безумцев – или преступников. «Ныне, – пишет Поль Элюар, – поэты утрачивают свое одиночество. Они теперь просто мужчины среди мужчин и входят в их братство». К несчастью, он прав, вот почему поэты встречаются все реже и реже. Я лично по-прежнему предпочитаю анархию, в отличие от Элюара, понятие «братство», не приводит меня в восторг. Я также не считаю, что оно следует из поэтической концепции жизни. Когда Лотреамон писал, что поэзия должна создаваться всеми [100], он имел в виду вовсе не это. Мужское братство – это долговременное заблуждение, свойственное идеалистам всех стран во все эпохи: оно сводит человека до самого низкого общего знаменателя. Братство позволяет людям отождествлять себя с кинозвездами и политическими маньяками типа Гитлера и Муссолини и отвлекает их от чтения, восприятия, влияния и создания такой поэзии, какую дарит нам Поль Элюар. Я всем сердцем подписываюсь под его стремлением к преодолению отчаянного одиночества путем установления контакта с собратьями. Но когда поэт выходит на улицу, он становится таким же, как все, что не добавляет ему любви и народного понимания. Напротив, единение с соплеменниками означает капитуляцию и отказ от индивидуальности, от своей высокой роли поэта. Если толпа принимает его, то лишь потому, что он сам хочет отказаться от тех качеств, которые отличают его от других и выставляют непривлекательным и непонятным в глазах большинства. Нет ничего удивительного в том, что сумасшедших сажают под замок, спасителей распинают, а пророков побивают камнями. Во всяком случае, ясно одно: поэзия создается не всеми.

(Спрашивается, а почему поэзия должна создаваться всеми?)

В каждую эпоху, как и в каждой достойной жизни, возникает позыв к воссозданию равновесия, нарушенного властью или тиранией, устанавливаемой над нами великими индивидуальностями. Новое равновесие возникает в результате борьбы преимущественно личного и религиозного характера. Эта борьба связана не с попытками достичь свободы или справедливости (бесполезных понятий, смысла которых точно не знает никто), но больше с поэзией, или, если вам будет угодно, с созданием из жизни поэзии – и происходит эта борьба из творчества. Один из наиболее действенных методов борьбы – устранение тирании воззрений, навязанных нам теми, кого уже нет в живых. Мы примеры не отрицаем, а воспринимаем, ассимилируем и, наконец, превосходим. Каждый человек делает это по-своему. Освобождение не универсально, для него нет схемы. Восхищаясь творчеством великого, мы забываем о трагедии, которая окружает жизнь почти каждого из них. Мы, например, не помним, что великолепные древние греки, которыми мы не устаем восхищаться, относились к своим гениям с большей жестокостью и презрением, чем любой другой известный нам народ. Тайна вокруг личности Шекспира также возникла лишь потому, что англичане не хотят признавать: Шекспир, доведенный до безумия глупостью, непониманием и нетерпимостью современников, закончил свои дни в сумасшедшем доме.

Жизнь – либо пиршество, либо голод, гласит старая китайская пословица. Наша жизнь больше похожа на голод. Нет нужды ссылаться на ученость таких мудрецов, как Фрейд, чтобы утверждать: в пору голода люди ведут себя иначе, нежели во времена изобилия. Голодающие ходят по улицам и хищно оглядываются. Они смотрят на своих собратьев как на аппетитные кусочки еды и при случае подстерегают и пожирают их. Такое зачастую совершается во имя революции. Впрочем, не важно, во имя чего это совершается. Как ни странно, но от братства до каннибализма не так уж и далеко. В Китае, где периоды голода более часты и опустошительны, во время публичных казней люди в истерике (скрывающейся за знаменитой китайской маской) доходили до того, что очень часто теряли контроль над собой и веселились.

Голод, который переживаем мы, отличается тем, что происходит в благополучные времена. В основном он носит духовный характер. Ныне люди дерутся не за хлеб, а за право на его ломоть, что составляет некоторую разницу. Хлеб вокруг нас, образно говоря, повсюду, но большинство голодает. Или, скажем, не большинство, а поэты? Я спрашиваю, потому что голодать – традиционная прерогатива поэтов. Странно, что свой привычный физический голод поэты отождествляют с духовным голодом масс. Или же наоборот. В любом случае, мы все сейчас голодаем; конечно, за исключением богачей или самодовольной буржуазии, которым голод неведом – как физический, так и духовный.