Георгий Гулиа - Три повести

— Это же обдираловка, — сказала она негромко.

Слова ее были услышаны дядей. Он бросил в ее сторону взгляд, полный презрения.

— Мадам, — проскрежетал он зло, — если дорого, могли бы сами половить рыбу.

— Очень дорого! — не отступалась от своего Светлана.

— Дорого?!

— Ничего, ничего, — сказал я примирительно. — Каждый берет за свой товар столько, сколько считает нужным.

Перекупщик еще раз окатил Свету целым ушатом презрения:

— Слышите, мадам? Ваш супруг правду говорит. Он, видно, человек умный. Понимает толк в рыбе!

Мы поскорее скрылись за калиткой, чтобы не слышать больше его разглагольствований.

— Мадам! — шутливо обратился я к Свете.

— А что, разве я похожа на мадам, Лев Николаевич?

— В смысле женственности — да.

— Это хорошо или плохо?

— Хорошо, Света. А плохо то, что вы не хотите меня видеть.

— Неправда.

— Когда же вы придете, Света?

Она молчала.

— Когда же, Света?

И вдруг:

— Может, нынче ночью.

У меня аж дыхание сперло.

— Я буду ждать, Светочка, — с трудом выговорил я.

Она шагала впереди меня. Полуобернувшись, бросила:

— Ждите. Приду.

Анастасия Григорьевна была довольна сверх меры.

— Чую рыбу, — сказала она. — С уловом вас!

— Спасибо, Анастасия Григорьевна. Вот мы с молодой рыбачкой поработали сколько могли.

В припадке нежности она поцеловала Светлану:

— Умница ты моя, ро́дная.

Чувствовал себя явно не в своей тарелке. Здесь, в Скурче, от этого имеется прекрасное средство: море. Забежал в бунгало, взял трусы и полотенце. Намерение мое было вполне определенным: выкупаться, прийти в себя. Лягу, думаю, и буду лежать в воде, пока не озябну. Но по дороге переменил свое решение. Ведь есть еще не менее сильное средство, чем море. В соответствии с вышеизложенным повернул к Шукуру. И в некотором смысле даже повезло: ко мне примкнул Валя Глущенко. Он был зол, как бог во дни потопа. И тоже захотел взбудоражить себя общеизвестным способом. Жена его махнула куда-то в город за покупками. Он с нею не поехал: довольно нагляделся на нее здесь, в Скурче…

— Так нельзя жить, Валя, — заметил я.

— Знаю!

— Вы что, разведетесь с нею?

— Это решено!

— А что она?

— По-моему, и до ее сознания дошло, что больше так невозможно.

Он выглядел и злым и удрученным. Вполне ему сочувствую: развод не самое веселое занятие. Все это тягостно. А может быть, он любит ее? Тогда это тягостнее втройне.

— Вы ее любите, Валя?

Он протер очки.

— Как вам сказать?

— Любите, значит.

— Она была совершенно другою. Ее словно подменили.

— А долго за нею ухаживали?

— Долго… Пожалуй, все прошлое лето.

Я чуть было не прыснул со смеху: после слова «долго» он сделал паузу, и я подумал, что Валя подсчитывает какой-то продолжительный срок, — ну, скажем, два, три года, а может, и пять лет. Одно лето! Ну что же, и лето вроде бы не неделя. И тем не менее очень мало — человека же надо узнать досконально!

Валя был несколько иного мнения на этот счет:

— Да нет же, Лев Николаевич, мы с нею познакомились в Трускавце. Потом встречались в Киеве. Она познакомила меня со своей мамой. Все было нормально. Лида — прекрасный работник. Очень ее в институте любят…

— Наверное, баловали ее в детстве…

— А что особенно-то баловать? Отец ее, полковник, бросил семью. Лиду воспитали мать и отчим.

Я посоветовал ему:

— Тогда ищите причину в себе.

— Как это — в себе?

— Значит, виноваты вы.

— Это почему же? Нет, вину на себя не приму. Я к ней отношусь как нельзя лучше.

— Что же это? Вы — хороший, она — хорошая. А любви-то, видимо, нет!

— Видимо, нет, — повторил он, точно эхо.

— Как это у вас говорят? Не вмер Даныла, так болячка задавыла. Так, что ли?

— Да, так.

— Анализ имеет смысл только тогда, — убеждал я, — если в результате будет найдено решение вопроса. Но что решать, ежели нет любви?

— Верно, решать нечего, Лев Николаевич…

Мы вошли в «отдельный кабинет» шукуровского «Националя». К счастью, мы оказались нынче единственными посетителями: могли посидеть и поболтать.

Шукур подошел, пожал нам руки. Повторяю: это был образец здорового человека, не обремененного, однако, никаким интеллектом. Глаза его сверкали, если можно так выразиться, тем коммерческим огоньком, который, наверное, загорался в решающие минуты у Генри Детердинга или какого-нибудь Ротшильда.

Валя твердо заявил, что желает угостить меня, а посему все переговоры с Шукуром будет вести единолично.