Георгий Гулиа - Три повести

По простоте душевной я подал ему банальный совет:

— Попросите тары и соли. Пусть завезут.

Он скривил лицо, точно Мефистофель, слушающий неразумные речи Фауста, — дескать, дитя вы еще, дескать, кто же сам напрашивается на такие штуки?..

— Уважаемый товарищ журналист, я вчера совсем не спал. Я думал. У меня в сердце гвоздик. Знаете, так крепко сидит! Молотком заколотили. Это же очень опасно! Один знакомый доктор сказал, что люди сейчас от сердца умирают. Как мухи.

Он подал мне руку. Вежливо распрощался. Сел на развалюху и уехал, дымя бензином почище локомотива, доживающего свой век.

Я торопился к себе. И видно, не напрасно, словно чуяла душа: у калитки, прижавшись к штакетнику, стояла Светлана.

— Здравствуйте, Светочка! — приветствовал я, что называется, от всего сердца. Схватил ее руку и с трудом удержался от того, чтобы не поцеловать. — Где пропадали, Света? А я так соскучился! Как вам не стыдно бросать меня надолго!

— А я вас видела, — проговорила она.

— Видели?

— Ну да. В щелочки глядела. Я ведь тоже скучала. Или думаете, у меня камень вместо сердца?

Уткнулась носом в руку, которой обвивала старый столб. Я пытался кое-что прочитать в ее глазах, а она их прятала.

— Да ну же, Света, — уговаривал ее, — взгляните на меня.

— А я вас вижу. И даже очень хорошо.

— Мне хочется глаза в глаза.

— Зачем?

— Скучаю.

— А вы не скучайте.

— Не умею.

— А вы через то самое «не умею».

— Я же совершенно серьезно.

— А я будто нет?

Анастасия Григорьевна что-то стряпала на крыльце. И я максимально понизил голос:

— Я хочу видеть вас, Света.

Она молчала. Это значило: да. Я подождал, когда Светлана подтвердит это более определенным знаком.

— Приду, — сказала она. — А когда — не знаю. Когда тетя Настя крепко уснет.

— Жду, — шепнул я.

Я полагал, что в целях камуфляжа хорошо бы завести разговор со старухой. Лучше всего деловой, по возможности хозяйственный. Еще не поздоровавшись с ней, прямо, что называется, с ходу сообщил старухе радостную весть: сейнера вышли в море, к Скурче движется огромный косяк рыбы.

Она повернула ко мне тонкое, морщинистое лицо и эдак, скосив глаза, недоверчиво спросила:

— А кто вам сказал?

— Сам директор рыбозавода.

— Этот новенький, что ли?

— Да, Матуа.

— Он болтает, а вы уши развесили?

«Уж больно сердита, — подумал я, — не иначе как за племянницу обижается. За наше шушуканье у калитки…»

К счастью, Анастасия Григорьевна и не собиралась дуться. Это она Матуа презирала. Можно сказать, не выносила его имени.

— Слушайте его поменьше, — присоветовала она. — Он тут человек шальной, попал сюда бог знает как и бог знает зачем! Рыбаки ни в грош его не ставят. И то правда: человека за что уважают? За его самостоятельность, за то, что правду любит, за то, что слово его — слово! А Матуа ваш — что? Воздух один! Ему что Скурча, что ад — все одно! Гони ему монету, а остальное — трын-трава. А ведь Скурча — не только песок и море. Здесь люди, значит. Рыбаки. Рыбачки. Семьи. А как же?! Сидит такой Матуа, а от него одно горе народу. И никак его не одолеешь.

Вытерев руки о фартук, старуха села на приступок и поведала о том, как один директор рыбозавода лет пять баклуши бил, и никак не могли его сбросить с того места. (Я потихоньку обернулся к Свете — она стояла все там же, у калитки, прислонившись щекой к старому столбу.)

— Не найдем управы на бездельников, — заключила старуха.

— А вам-то какая корысть? — спросил я.

— Как так — какая? — возмутилась старуха. — Или я не живой человек, или Скурча для меня чужая?.. Да вы подивитесь на эту красотищу. Уют-то какой! В целом свете не сыщешь! Тут бы впору рай соорудить. Земной рай. Здесь бы рыбу есть да не переесть. А вы — что? Дескать, косяк плывет. Что твой косяк? Разве Скурча только косяками живет и жить должна? Здесь, брат ты мой, все как в театре должно быть: играть, блестеть, сытостью да красотой людей удивлять. Не то что рыбой похвалиться. Да и той нету!

Ну и попал же в переделку! Старуха ажно с кулаками на меня напустилась. Но я не сердился. Понимал, что она скурчинское начальство кроет, а кулаки у меня под носом — для пущего моего убеждения.

Горячие, как уголья, старухины слова привлекли внимание Светланы. Она подошла к нам. Я несказанно был рад этому.

Закончив негативную часть речи, Анастасия Григорьевна перешла, так сказать, к конструктивным предложениям. Главнейшее из них заключалось в том, чтобы люди на должностях своих не засиживались слишком долго. Я попросил уточнений.