Георгий Гулиа - Три повести

— Ну а как же! — сказала она. — Своя же, единственная! Как не пригласить! Я очень люблю ее. Девушка она скромная, такая рассудительная. А красива собой! Правда, красива?

— По-моему, да.

— Нет, Лев Николаич, она была уставшая, с дороги. А вы приглядитесь, когда она приоденется да отдохнет. Она каждое лето ко мне приезжает. Люблю, как родную дочь.

— Я с ней, можно сказать, познакомился, а имени ее так и не знаю.

— Светлана она у меня. Светлана Ивановна. Моя-то девичья фамилия Чугунова. И ее Чугунова. Вот вы с ней поговорите об чем попало — все равно об чем. И вы поймете, какая у нее золотая голова. — Она понизила голос и по секрету сообщила: — Только она скромница. И ничего такого не любит. Ну, там гулянок или разных там глупых разговоров… Давеча к вам прибегала эта самая… Которая недавно ушла. Такая бесстыжая на вид. Так у моей Светы уже неприятность в глазах. Она же скромница!

Я высказал несколько комплиментов в адрес Светы и снова принялся за роман.

Старуха занялась стряпней. Племянница помогала ей. Потом они сели за столик, у окна. Тетушка, насколько я уразумел, угощала девушку.

Отложил роман в сторону. Что, ежели пойти и окунуться? Это же мое основное занятие здесь, в Скурче…

— Нынче кислого молока не будет, — объявила Анастасия Григорьевна. — И молока тоже.

— Обойдемся, — сказал я.

Старуха смотрела на меня слегка прищурясь, подозревая, очевидно, что ее сообщение выведет меня из себя. Я курил, мне было хорошо, был сыт и всем доволен. В такие минуты я не могу думать еще о какой-то еде, словно обезьяна, у которой всегда есть пища в защечных мешках. Когда я сыт, никогда не загадываю наперед: провиантские вопросы волнуют меня только тогда, когда я голоден и чувствую, что начинаю звереть.

У Анастасии Григорьевны, судя по всему, подготовлен для меня еще кое-какой сюрпризец. И она отчеканила:

— И завтрева не будет молока!

— Не беда.

— И послезавтрева!

Тут уж я не выдержал:

— Что же стряслось, Анастасия Григорьевна?

Этого вопроса только и ждала моя старуха:

— Значит, так, Лев Николаич: приехал к нам на берег тоже какой-то человек. Тоже на машине, как ваша знакомая. И тоже, значит, в Скурче хочет пожить. Он да жена. Да еще один ребенок. Охоч он до молока — ох как! Один выпивает четверть. Не переводя дыхания. Присосется к горлышку — и конец молоку! Его жена — молодуха пудов на шесть, — говорят, выдувает столько же. И ребенок у них какой-то дряблый, жирный, весь в откормленного порося. И вот, значит, они втроем объедаются кислым молоком, и заместо воды у них молоко. Пришли они, значит, до нашего Леварсы и говорят: давай нам весь твой запас, мы будем к тебе заходить и все забирать. А заместо пятиалтынного за кружку накинем еще по два-три пятачка. А Леварса — что? Возьми да отдай все оптом, да и пообещай наперед.

Я возмутился: нельзя так поступать Леварсе! Надо и совесть иметь! Что же это он, своих старых клиентов без молока оставит?

К моему удивлению, старуха горой встала за Леварсу. Леварса, дескать, человек дельный, толк в земле и коровах понимает. Разве не волен он распоряжаться своей единственной коровой? Все сразу на бедного крестьянина валят! А лучше бы было поговорить с этим самым приезжим и чуточку усовестить его самого. Ведь одна же коровенка на всю Скурчу!

— Ну, это совсем ни к чему, — сказал я. — Лучше я перекинусь словечком с Леварсой.

— Дело ваше, — завершила разговор Анастасия Григорьевна.

Позже я повидался с Ануа. Совершенно случайно. Перед заведением Шукура. Мы с ним распили по рюмке.

— Нехорошо, — сказал я.

— Что нехорошо?

— Вы оставили нас без молока, Леварса.

— Как оставил?

— Мне Анастасия Григорьевна сказала.

— Настя сердится, да?

— Думаю, что да.

Леварса сказал, что не оставит меня без молока, хотя один хороший человек все просил отдавать только ему, этому хорошему человеку.

— А я, по-вашему, плохой? — пошутил я.

— Ни в коем случае!

— Тогда прошу доказать это на деле.

— Слово — дороже денег! Даю слово!

Кризисное положение с молочными продуктами было преодолено. Это освобождало меня от лишних забот. И я пожал Леварсе руку.

Шукур улыбался во весь рот.

— Сладкое слово — и все в порядке! — провозгласил пищеторговский делец.

— Что поделывает Пеле? — перевел я разговор на другую тему.

Шукур ударил себя ладонью по лбу. Удивительно, как он не высек при этом искру: хлопок был звонкий.

— Пеле?! — воскликнул он. — Слушайте, Пеле — это сатана. Пеле — это черт! Пеле бьет мяч — и мяч лопается, как детский шарик. Правда, Гарринча тоже черт порядочный! Гарринча — заместитель Пеле. Не знаете, как сыграли Уругвай и Аргентина?