Томас Манн - Волшебная гора

– Ну что же ты? – удивленно спросил он, подходя к шезлонгу.

Ганс Касторп помолчал, глядя перед собой. Затем ответил:

– Да, последняя новость, у меня температура.

– Что это значит? – удивился Иоахим. – Тебя лихорадит?

Ганс Касторп опять помедлил с ответом, затем несколько небрежно пояснил:

– Лихорадит меня, дорогой мой, уже давно, с тех пор как я здесь. Но сейчас речь идет не о моих субъективных ощущениях, а о точных показаниях. Я измерял себе температуру.

– Измерял? Чем же? – испуганно воскликнул Иоахим.

– Градусником, конечно, – отозвался Ганс Касторп насмешливо и довольно строго. – «Старшая» продала мне градусник. Почему она упорно называла меня «молодой человек» – понять не могу. Корректностью она, видимо, не отличается. Но она, несмотря на спешку, продала мне очень хороший градусник, и если ты хочешь проверить, сколько на нем, можешь взглянуть, он в комнате, на умывальнике. Повышение минимальное.

Иоахим тут же повернулся и вошел в комнату. Выйдя снова на балкон, он сказал нерешительно:

– Да, тридцать семь и пять десятых с половиной…

– Значит, Меркурий немного опустился! – торопливо пояснил Ганс Касторп. – Было шесть.

– Минимальным это повышение никак нельзя назвать, ведь еще утро, – сказал Иоахим. – Приятный сюрприз, – продолжал он, стоя перед шезлонгом кузена, как стоят перед «приятным сюрпризом», – упершись руками в бока и склонив голову. – Придется тебе лечь в постель.

Но у Ганса Касторпа был готов ответ.

– Не вижу, – сказал он, – почему я с 37,6 должен укладываться в постель, когда многие, да и сам ты, с неменьшей температурой разгуливаете точно здоровые.

– Но ведь тут другое дело, – возразил Иоахим, – у тебя заболевание острое и безобидное. Просто насморк с температурой.

– Во-первых, – начал Ганс Касторп, даже поделивший свою речь на «во-первых» и «во-вторых», – мне непонятно, почему при безобидном жаре – допустим, что такой жар бывает, – почему при безобидном жаре я должен лежать в постели, а при вредном – наоборот, быть на ногах. А во-вторых, я же тебе сказал, что насморк ничуть не усилил жар, который был и раньше. Я считаю, – закончил он, – что 37,6 – это 37,6. Если вы можете разгуливать с такой температурой, то могу и я.

– Но мне пришлось пролежать четыре недели, когда я при ехал, – вставил Иоахим, – и только когда выяснилось, что температура от постельного режима не снижается, мне разрешили встать.

Ганс Касторп улыбнулся.

– И что же? – спросил он. – Я думаю, так вышло потому, что у тебя нечто иное. Мне кажется, ты сам запутался. То ты настаиваешь на различии, то приравниваешь одно к другому. Это же чепуховина…

Иоахим резко повернулся на каблуке, и когда двоюродный брат опять увидел его загорелое лицо, оно казалось чуть темнее.

– Нет, – возразил Иоахим, – ничего я не приравниваю, путаник ты. Я хочу сказать одно: ты отчаянно простужен, ведь по голосу слышно, и тебе надо лечь, чтобы сократить процесс болезни, ведь ты же на той неделе решил ехать домой, но если ты не желаешь, я имею в виду – ложиться, можешь этого не делать. Я ничего тебе не предписываю. А теперь пора завтракать, мы и так опаздываем!

– Верно! Пошли! – сказал Ганс Касторп и сбросил с себя одеяло. Он зашел в комнату, чтобы пригладить щеткой волосы, и, пока он причесывался, Иоахим еще раз проверил показания градусника, лежавшего на умывальнике; Ганс Касторп издали следил за ним. Затем они спустились вниз и снова – в который раз – заняли свои привычные места в столовой, где, как всегда в этот час, на всех столах так и светилось белизною молоко.

Когда карлица принесла Гансу Касторпу стакан кульмбахского пива, он решительно отказался. Лучше сегодня не пить пива. «Нет, вообще ничего, большое спасибо, разве глоток воды». Он привлек всеобщее внимание. Как так? Что это за новшества? Почему он не хочет пива?

– У меня небольшая температура, – небрежно бросил Ганс Касторп. – Всего 37,6. Пустяки.

Тут они угрожающе подняли указательные пальцы; Ганс Касторп почувствовал себя как-то странно. А они склоняли головы набок, лукаво прищуривали один глаз и помахивали перед собой пальцем, словно им вдруг открылись какие-то дерзкие и пикантные проделки человека, до сих пор строившего из себя невинность.

– Ну, ну, смотрите, – сказала учительница, и даже пух на ее щеках словно покраснел, когда она грозила ему пальцем. – Хороши, хороши, нечего сказать. Ай-яй-яй!

– Э-ге-ге, – подхватила и фрау Штёр и тоже погрозила – не пальцем – красным обрубком, поднеся его к носу. – У него, оказывается, темпы, у господина гостя-то. Значит, теперь он наш, такой же пропащий, как мы!