Эндрю Холмс - Клуб для джентльменов

Но это не освобождает меня от долга следить за чистотой афиш.

А Эмили я могу представить — в качестве доказательства своей преданности — пакет с собранной жвачкой.

Мое приношение королеве сердца!

Материальное свидетельство того, что я ее доблестный защитник и сберегатель.

Я представляю себе, как я прихожу в ее гримерную, которая находится где-то в таинственном чреве театра. Каким-то образом я нахожу ее комнату, пройдя по тысяче извилистых коридоров. И вот я стою перед сияющей дверью, на которой золотыми буквами начертано ее имя.

Я робко стучусь. В моей руке — вместо букета — пакет с собранной жвачкой.

— Да-да, входите, — говорит Эмили ангельски-безмятежным голосом истинной дивы.

Я вхожу и тихо прикрываю за собой дверь. Присланных поклонниками букетов так много, что они застят свет, и в гримерной почти полумрак. Но дивный аромат духов Эмили пробивается сквозь аромат миллиона цветов. У стены висят наготове те костюмы и платья, которые будут на ней во время сегодняшнего вечернего представления.

Эмили сидит перед зеркалом, по его краям горят лампочки. Она красила губы, однако ради меня отвлекается.

И смотрит на мое отражение в зеркале… Фу, да разве таким должен быть ее герой! Ведь это просто жалкое существо, которое само нуждается в защите. Покалеченный, сломленный жизнью человек — одна рука в засохшей крови, другая нелепо сжимает полиэтиленовый пакет.

Но нет, нет, ничего такого она не думает!

Она грациозно встает, целомудренно запахнув разошедшийся пеньюар, и смотрит на меня с сочувственной симпатией. Хоть пришелец и выглядит странно, он не внушает ей страха — Эмили не спешит нажать кнопку вызова охраны.

В ее глазах он не монстр, внушающий брезгливую жалость.

В ее глазах он вернувшийся воин: еще в крови и прахе после битвы, но — гордый победитель.

Она ласковым жестом подзывает своего воина.

Забирает пакет со жвачкой и кладет на туалетный столик. Внутренним чутьем Эмили угадывает глубокое символическое значение этого пакета.

Ей хочется благодарно приголубить рыцаря, и она берет его руки в свои руки.

Он морщится от боли.

И ее лицо на миг искажается болью — из сопереживания.

Усадив его на стул, Эмили опускается перед ним на низкий табурет — чтобы уврачевать раны. Она осторожно снимает с его левой руки перчатку (вы теперь понимаете, почему я не хочу снимать ее сам!) и, сочувственно качая головой, говорит о том, как она им гордится, нежно пришептывая: «Мой герой! О, мой герой!»

Мой герой…

Поэтому я плюю на почти невыносимую боль. Поэтому я плюю на усталость, хотя весь как выжатый лимон. Я собираю в кулак свою волю и иду к станции подземки: я обязан проверить каждый уголок «бутылки» и честно выполнить свой очередной инспекционный тур…

Эр-джи-би на полу — рычит и стонет, обеими руками охватив свои разбитые яйца. Но он все еще боец. Когда я хватаю чемодан и бегу к двери, Эр-джи-би ухитряется вцепиться в мою ногу. Я лечу на пол. Удачно отбрыкнувшись, я высвобождаю ногу и вскакиваю. Эр-джи-би уже на корточках и готовится к новому нападению. На его лице ярость и боль. Еще немного одурелый, он одной рукой помогает себе встать. Ловя драгоценный момент, я вмазываю ему носком туфли прямо в глаз. Он с ревом, схватившись за лицо, падает на ковер. Я еще разок бью его ногой по голове — куда попало, подхватываю чемодан и выбегаю из дома, захлопнув за собой дверь.

Скарт должен подогнать машину. Откуда? Сколько времени ему понадобится? Шаря глазами вокруг, я бегу не останавливаясь. Надо как можно быстрее юркнуть куда-нибудь — лишь бы прочь с этой улицы, где я как на ладони! Поэтому сворачиваю в первый же переулок — надеясь, что не столкнусь там со Скартом. Нет, никого. Бегу, по-прежнему выкладываясь до последнего, в сторону канала.

Тропинка вдоль канала приведет меня по прямой к станции подземки. Вообще-то нормальные люди там не ходят — даром что экономия времени. Зимой там грязища. А летом отдыхают ханыги, и к тому же рискуешь нарваться на местное хулиганье. Однако в данный момент эта укромная тропа мне в самый раз. Там я перехожу на быстрый шаг — чтобы отдышаться. Чемодан прижимаю к груди, как ребенка. Солнце жарит, с меня льет пот. Представляю, как мордовороты, черные от ярости, ныряют в черный «мерседес» и мотаются по району, матеря меня на чем свет стоит.

Дойдя до конца тропинки, я останавливаюсь у калитки и осторожно выглядываю из-за кустов. Отсюда видна станция подземки. Четыре входа. До ближайшего ярдов двести. Близко. Соблазнительно близко.