Юрий Семенов - Тропа обреченных

Отцу Василию вспомнился рассказ старосты церковного прихода, где служил отец Иннокентий, как Хрисанф с вооруженным бандитом увели батюшку из храма, а утром нашли его с пожилым дядькой Андроном казненными у ветряка. И можно было бы снять зверскую вину с Хрисанфа — скорее всего, так оно и было, грех свалили бы на изощренную в пытках голову Кушака, если бы не оказались свидетели, слышавшие предсмертные слова старого Андрона: «Хрисанф зарезал… обоих… Хрисанф».

Стоило отцу Василию вспомнить короткую подробность гибели уважаемого им человека — единомышленника в христианской вере, — и он готов был сам покарать кровавого бандита, вышвырнуть его из-под своей крыши… И тут же не удовлетворился такой малостью, захотел ему кары суровой.

А мысли его уже забежали вперед. Подумал: кого послать за милицией? О попадье нечего было и думать, в милицию ее силком не затащишь, за что-нибудь уцепится. Прислужницу же Фроську посылать ненадежно. Однако он вдруг решительно пошел к ней на кухню и обычным тихим голосом спросил:

— Фрося, где у тебя бельевая веревка? Принеси мне.

Та побежала в сени, а отец Василий попробовал щепотью кутью, размышляя: «Мой староста Агафон скрутит его в узел, сунет в мешок и на горбу втихую куда угодно отнесет».

Молодая, полная, не по годам рыхлая, Фрося вплыла обратно в дверь со смотанной на локте веревкой и, перевязав ее концом, протянула издали:

— Пожалте, батюшка.

— Спасибо, Фрося. А теперь быстро сходи за старостой Агафоном, пусть сейчас же придет ко мне.

— Чичас! — охотно отозвалась Фрося и снова уплыла в сени.

Отец Василий открыл из кухни дверь в комнаты, чтобы лучше слышать храп бандита; так ему было спокойнее и не пропадала решимость действовать. Он настойчиво думал о мщении. «Кощей шелудивый, кровопийца ненасытный, суд правый сотворить помогу над тобой, чтобы не было утешения тебе в муках твоих земных и небесных… Прости меня, господи. Аминь!»

Хрисанф стал дышать ровнее, чуть прихрапывая. Отец Василий, выглянув в окно, заволновался: очень не хотелось ему, чтобы бандит пробудился.

«А что, если со мной они так же потом, как с отцом Иннокентием, взрежут, как арбуз…» — тряхнул головой, зажмурившись пугливо, отец Василий. Однако намерение во что бы то ни стало не дать уйти Хрисанфу если не из дома, то из Рушниковки, брало верх.

Церковного старосту Агафона отец Василий заметил в окно. Да и как было не приметить плывущую к дому глыбу! Фрося где-то отстала от него, тем лучше, попозже бы ей явиться, болтовни меньше будет. Староста вроде надежный человек, уважительный. Это его посылал отец Василий к церковному старосте, чтобы узнать подробности казни на окраине Бабаева. Только вот почему он тогда бесскорбно пересказывал жуткие тонкости самосуда? Ну ни жилочки не шевельнулось у него на лице, ни грустиночки не возникло в голосе, будто не о пролитой крови, а о лампадном масле вел речь.

Нет, чего-то в последнюю минуту отец Василий поопасался призывать на помощь своего старосту, решив понадежнее сам все обговорить с милицией, чтобы взяли Хрисанфа вечером подальше от его дома. И понадеялся: «Пусть сами сообразят они там, по-тихому чтоб все было. Ни к чему мне показ. Во вред может выйти».

Чурин предположить не мог, чтобы его усталый гость до света не сомкнул глаз. Притворяясь спящим, он даже не перевернулся на другой бок. И никто не узнал бы об этом, если бы Угар, завтракая, не признался:

— Мерещилось мне, Анатолий Яковлевич, будто вы за мною наблюдаете с пистолетом в руке, ждете, не поползу ли к вам… и пальнете. Такая вот дурь запала мне. Дико, скажете.

— Нет, не скажу. Обыкновенные человеческие условия вызвали необычные чувства… Оттаиванию поддалась душа.

Жена Чурина сочла нужным поддержать разговор и мнение мужа, по-женски мягко вставила:

— Души прекрасные порывы вам скоро знать дадут, вы на пути к благим поступкам.

Угар отмахнулся:

— Какие уж там прекрасные, Тамара Михайловна, когда темнота на тебя пистолетом глядит… А может быть, все оттого, что живешь, не успеешь зенки продрать, рукой за пистолет хватаешься, спать ложишься, опять о нем думаешь. Разве это жизнь? — снова махнул рукой Лука и потянулся за хлебом, но сдержал руку, живо взял вилку, пошутил: — Я вроде как из Китая объявился, палочками стал есть… А чаще руками, вилку забыл когда видел.

— А как едят китайцы палочками? — не поняла сравнения жена Чурина.

— Не знаю, по-ихнему не пробовал. А по-лесному — обыкновенно: застругал ветку и тыкай мясо или чего там горячее.