Вацлав Серошевский - Якутскіе Разсказы.

Долго не рѣшался Кехергесъ возобновить этотъ разговоръ.

Между тѣмъ туча надвигалась и росла.

— Что могутъ увезти въ городъ, это вѣрно; откликнулся онъ долго спустя, прерывая наконецъ, обычное молчанье за ужиномъ. — Но чтобы могли мнѣ поставить бочку на голову, это ты врёшь! прибавилъ онъ, глядя на возлюбленную.

— Такъ ты хочешь ѣхать? прошептала она.

Кехергесъ ничего не отвѣтилъ, но на другой-же день принялся розыскивать узду. Искалъ онъ ее и на третій, и на четвертый день; искалъ одинъ и при помощи Ани — напрасно!

Пораженный внезапной мыслью, онъ побѣжалъ за дѣвушкой.

— Аня, отдай узду, отдай сейчасъ!

Но дѣвушка уже сидѣла на саняхъ и кричала на собакъ, а умныя, послушныя животныя уносили ее съ быстротою вѣтра.

Кехергесу показалось, что она оглянулась и засмѣялась надъ нимъ.

Тогда онъ пересталъ говорить объ отъѣздѣ, но въ одно утро, оставивъ спавшую на постели дѣвушку, тайкомъ прокрался въ кладовую и взялъ спрятанную тамъ узду и положилъ къ себѣ въ шапку. Когда Аня уѣхала, онъ собрался пойти ловить коня, но увы, вмѣсто желѣза и ремней нашелъ въ шапкѣ только горсть рыбьей чешуи. Парень совсѣмъ разсердился и хотѣлъ уѣхать въ тотъ же вечеръ.

Долго просила его Аня, глядя ему въ глаза и обнимая его, прежде чѣмъ онъ согласился остаться еще на одинъ день.

— Богъ съ тобой, поѣзжай! говорила она, — я знаю что ты ужъ не вернешься.

Парень смягчился и остался еще на одинъ день, потомъ на другой, на третій и такъ, незамѣтно, пролетѣлъ цѣлый десятокъ дней. Наконецъ, до нихъ дошли слухи, что ищутъ безъ вѣсти пропавшаго парня, лѣтъ 23-хъ, высокаго, широкоплечаго, изъ улуса Кангаласъ, рода Есе, прозвищемъ Кехергесъ. Если-бы громъ грянулъ надъ головами шалуновъ, онъ не поразилъ-бы ихъ сильнѣе этой вѣсти. Парень надулся, палъ духомъ, но не трогался съ мѣста; послѣдняя возможность оправдаться исчезла для него — онъ уже не могъ солгать отцу, что все это время жилъ у Тараса. Онъ молчалъ и только со страхомъ посматривалъ на дверь; нѣсколько разъ ему казалось, что онъ слышитъ какой-то грозный шорохъ.

Разъ вечеромъ, когда всѣ они сидѣли вмѣстѣ, дверь широко распахнулась и нѣсколько человѣкъ вошло въ юрту.

Кехергесъ вскочилъ и остановился какъ вкопанный.

— Тятя, это она! съ отчаяньемъ воскликнутъ онъ, — она спрятала мою уздечку!.

Аня выступила немного впередъ.

— Ну, ну! Хорошо! сперва обогрѣюсь, заговорилъ коренастый съ просѣдью якутъ, развязалъ ремени платья и подошелъ къ огню.

— И какъ тебѣ не стыдно! обратился Тарасъ къ Аннѣ. — Если-бы твой отецъ былъ живъ, онъ бы тебя…

— Безпутная! Безпутная! крикнулъ отецъ Кехергеса.

Дѣвушка поблѣднѣла и выпрямилась.

— Не ругайтесь! гордо сказала она. — Не кормили вы меня и не одѣвали. Не господа вы мнѣ и не князья… а что сдѣлалъ-бы со мною отецъ, о томъ нечего говорить. Ты, Тарасъ, хоть и родственникъ мнѣ и старикъ, чего хочешь отъ меня? Что худого я ему сдѣлала? Вѣдь онъ не маленькій!.. хотя вы и богаты — не боюсь я васъ…

— Мы разскажемъ попу твои продѣлки, онъ тебя научитъ.

— Говорите! отвѣтила дѣвушка и презрительно взглянула на гостей. — А ты, Кехергесъ… обратилась она было къ парню, но пораженная — замолчала. Его уже не было.

Въ тотъ же моментъ стукнула дверь, за камелькомъ захрустѣли придавленныя дрова и кто-то оттуда неловко выскочилъ на дворъ.

— Лови! закричали гости и бросились догонять. Тарасъ взялъ узду и одежду Кехергеса.

Опустивъ голову, Аня съ минуту стояла передъ огнемъ, прислушиваясь къ долетавшему со двора крику. Когда голоса стихли и раздался топотъ удалявшихся лошадей, она съ отчаяньемъ крикнула, ломая руки:

— Мама, отняли Пенёка, отняли!

Приближалось лѣто, стало тепло, и мѣховая шапка Хабджія уже была совершенно лишней. Его жена – Керемесъ – шила ему шапку изъ лоскутковъ сукна, которые случайно попали въ ея шкатулку. Хабджій никогда въ жизни не носилъ такой шапки; въ жару онъ обыкновенно повязывалъ лобъ платкомъ. Поэтому неудивительно, что, почувствовавъ ее на своей круглой, гладко выстриженной головѣ, онъ долго оглядывалъ себя передъ осколкомъ зеркала, строя соотвѣтственныя этому украшенія мины.

– Настоящій русскій – вымолвилъ онъ, наконецъ, торжественно обращаясь къ стоящей тутъ же женѣ, а его бронзовое, плоское лицо засіяло отъ искренней, добродушной улыбки.

– Ну, иди – говорила Керемесъ, слегка ударяя его ладонью по широкой спинѣ. За это «настоящій русскій» обнялъ ее и, понюхавъ сначала по-якутски ея щеку, поцѣловалъ ее затѣмъ по-русски въ губы; при этомъ оба разсмѣялись во все горло.