Дэвид Эберсхоф - Девушка из Дании

- Я не понимаю, - сказала Герда, когда они с Эйнаром продолжили путь, - в Калифорнии все казалось таким далеким...

Они прошли через угол Конгенс, где каркасы нуждались в обрезке, дети убегали от своих матерей, а молодые пары лежали на лужайке на одеялах с узорами и желали только, чтобы остальной мир исчез, оставив им одиночество для двоих.

Герда не сказала, куда они направлялись, а Эйнар не хотел спрашивать. День был ярким и теплым, окна вдоль Кронпринцессегады* были открыты, и летние занавески трепетали. Грузовик-фургон проехал мимо, и Герда взяла Эйнара за руку. Она попросила: “Не говори ничего”, но сердце Эйнара колотилось, потому что молодая девушка, поцеловавшая его на лестнице академии, вернулась в его жизнь так же быстро, как и исчезла пятью годами ранее. В эти пять лет он вспоминал Герду так, как вспоминают тревожный и увлекательный сон. Во время войны он думал о ней в Калифорнии. Ее образ, мчавшийся по залам академии с кистями под рукой и металлическими браслетами, отражавшими свет, оставался с ним в течении войны. Герда была самым занятым учеником, которого он когда-либо знал. Посещавшая балы и балеты, она всегда была готова к работе, даже если работать приходилось до позднего вечера, когда большинству других требовался аквавит и сон. Думая об идеальной женщине, Эйнар больше и больше представлял себе Герду. Более высокую и быструю, чем все остальные в мире. Он мог вспомнить, как однажды оторвал взгляд от стола в своем кабинете и увидел из окна, как она пробежалась по сигнальному трафику, проведённому Конгенсом Ниторвым. Ее серо-голубая юбка как плуг прошлась по решеткам и бамперам машин, и щоферы, сжимавшие резиновые луковицы своих баранок, смотрели на нее. Эйнар вспоминал, как она размахивала руками в воздухе и говорила: «Кого это волнует?». Конечно, Герда не заботилась ни о чем другом, кроме того, что имело для нее смысл. Становясь все более молчаливым и одиноким в своей холостой взрослой жизни, пока другие убеждались, что он никогда никому не будет принадлежать, Эйнар начал размышлять над своей идеальной версией женщины. И ею была Герда

А потом она появилась в его кабинете в теплый августовский день, и теперь вела его по улицам Копенгагена, под открытыми окнами гостиных вдоль Кронпринцессегаде*, на которой они слышали визг детей, готовых к летнему отдыху на Северном море, и визг болонки, не готовой к растяжению ее крошечных ног. Когда они дошли до улицы, Герда попросила:

- Обязательно успокойся.

Эйнар не знал, что она имела в виду, но Герда взяла его за руку, и они скрылись за припаркованными автомобилями. Прошлой ночью шел дождь, и бордюры все еще были влажными, а солнце на мокрых резиновых шинах приносило аромат теплого каучука к носу. Это был запах, который Эйнар будет вспоминать, катаясь по летнему Парижу вместе с Карлайлом, и все они будут решать будущее Лили.

Герда вела его от машины к машине, как будто они уклонялись от огня противника. Они шли вниз по кварталу, двигаясь, словно по коридору, где жил герр Янссен, - владелец перчаточной фабрики, в которой пожар убил сорок семь женщин, сгорбившихся на своих ножных машинах; по кварталу, где жила графиня Хаксен, у которой в восемьдесят восьмом была самая большая коллекция чашек во всей Северной Европе - коллекция настолько обширная, что даже она не возражала, когда вспышка гнева одолевала ее и она швыряла одну из них в стену. Они шли вниз по кварталу, где жили Хансены со своими дочерьми-близнецами - девушками такими светлыми и красивыми, что их родители постоянно боялись их похищения. Вниз, к белому дому с синей дверью и оконными коробками, засаженными геранью, цветущей красными, как куриная кровь, цветами, аромат которых даже на другой стороне улицы слышался обильно и горько. Это был дом, в котором отец Герды жил во время войны, и теперь, когда война закончилась, он вернулся в Пасадену.

Из-за капота Лаборде Скифф Герда и Эйнар наблюдали, как грузчики таскали ящики с вещами вниз по ступенькам в грузовик. Эйнар и Герда чувствовали запах герани, судоходной соломы и пот мужчин, когда те поднимали ящик с балдахином от кровати Герды.

- Мой отец уезжает, - сказала Герда.

- А ты?

- О, нет. Я собираюсь остаться одна. Разве ты не видишь?

- Смотря что.

- Наконец-то я свободна.

Но Эйнар не видел, и не только тогда. Он не считал, что Герда должна быть одинокой в ​​Дании, чтобы стать женщиной, которой она себя видела. Ей нужно было отпустить океан и континент между собой и своей семьей, чтобы почувствовать, что она, наконец, могла свободно дышать. Тогда Эйнар не понимал, что это была еще одна из чертовски наглых черт Герды, требовавших клокотать и отталкивать. Никогда прежде он не думал, что поступает так же.