Дэвид Эберсхоф - Девушка из Дании

- Неужели все так просто? - спросил Карлайл.

- Как правило.

- Но кем я стану после того, как вы сделаете мне операцию? - спросил Эйнар.

- Это то, что мы пока не можем предсказать, - ответил доктор Бузон, - мы просто должны посмотреть, что будет.

Эйнар слышал стук сабо о брусчатку во дворе. Дождь начал ослабевать, и теперь постукивал в окно. Доктор Бусон слегка повернулся на своем табурете. Карлайл продолжал делать заметки в своем блокноте. Снаружи медсестра с пораненной рукой вновь выглянула из дверного проема. Ее рука была обвязана марлей. Она смеялась вместе со своим коллегой, и две девушки - им было едва ли двадцать, - возможно, только помощницы, - бежали на другую сторону двора, к другой двери с овальным окном сквозь прожилки дождя, золотые и яркие от света.

Глава 18

Встретившись с Болком во второй раз в начале осени 1929 года, Герда прибыла со списком вопросов, записанных в блокноте с алюминиевой спиралью. Париж был теперь серым, и деревья дрожали, освобождаясь от листьев. Женщины выходили на улицы, натягивая перчатки на костяшки пальцев, а мужчины приподнимали плечи, закрывая уши.

Они встретились в кафе на улице Сент-Антуан за столом у окна, что позволило Герде увидеть исказившиеся от погоды лица мужчин и женщин, появлявшихся из глубины метро. Профессор Болк ждал ее. Его наперсток эспрессо закончился. Профессор казался недовольным тем, что Герда опоздала. Герда принесла свои извинения, сославшись на картину, которую не могла оставить, в то время как профессор Болк сидел с каменным лицом и царапал нижнюю часть эскиза небольшим ножом из нержавеющей стали.

“Он красив”, - подумала Герда. У профессора было длинное лицо и подбородок, на котором красовалась ямочка. Его колени не помещались под круглую столешницу с пятнами. Мрамор стола был поцарапан и проржавел, став таким же грубым, как шифер. Маленькая полоса вырезанной латуни овивала кусок мрамора, и Герде было неудобно наклоняться, чтобы говорить с профессором Болком, так как кусок латуни больно давил на ее тело.

- Я могу помочь вашему мужу, - сказал профессор Болк. У его ног стоял портфель с золотой пряжкой и с ручками-полукольцами. Герда подумала, что все не может быть настолько просто. Профессор Болк пришел к двери их коттеджа с этой черной сумкой и провел несколько часов наедине с Эйнаром. Она сказала себе, что это не сработает, но ей хотелось (очень хотелось!) поверить в это так же, как и в то, что втирая достаточное количество масла из мяты в больную ногу, Карлайл излечил бы ее. Что если бы Тедди Кросс сидел на солнце достаточно долго, то смог бы выжечь свою болезнь из костей.

- Но когда я закончу, он не будет вашим мужем, - продолжал профессор Болк, открывая сумку. Он вытащил книгу, обтянутую зеленой обложкой с блестками. Кожа переплета потерлась и износилась, как подлокотники старого читального кресла.

Профессор Болк нашел нужную страницу и поднял глаза, встретив взгляд Герды, старавшейся не обращать внимания на биение сердца в груди. На странице в книге была диаграмма человеческого тела, демонстрирующая как скелет, так и органы, пересекавшиеся параллельными линиями. Эти линии напомнили Герде одну из карт местности Парижа и окрестностей Бедекера, которые Карлайл использовал, приехав во Францию в первый раз.

- Человек на диаграмме представляет собой среднего взрослого мужчину, - пояснил профессор Болк. Руки нарисованного человека были разбросаны, а его гениталии висели, как виноград на лозе. Страница был смята и исписана карандашами.

- Как видите, - сказал профессор Болк, - мужской таз - это полость. Снаружи висят половые органы. В тазу нет ничего особенного, кроме линий кишечника, которые могут быть перегруппированы.

Герда заказала второй кофе и внезапно почувствовала желание купить блюдо с четвертинками апельсинов. Что-то заставило ее вспомнить о Пасадене.

- Мне любопытно узнать таз вашего мужа, - сказал профессор Болк. “Это странно“, - подумала Герда, но профессор Болк ей нравился, и она внимательно слушала его, когда он рассказывал ей о своей жизни. Он учился в Вене и Берлине, в госпитале Шарите, где был одним из немногих мужчин, когда-либо разрабатывавших специальности, относящиеся как к хирургии, так и к психологии. Во время войны он был молодым хирургом, ноги которого все еще росли и чей голос не упал до его окончательного тембра баса. В то время он ампутировал более пятисот конечностей, если считать все пальцы, которые он отрубил ради спасения рук, полуразрушенных гранатами. Болк работал в палатках, двери которых дрожали от ветра и взрывов бомб, принося в жертву ногу, но спасая человека. Каретами скорой помощи служили деревянные носилки для мужчин с раздутыми животами. Они доставляли полуживых солдат на операционный стол профессора Болка, еще мокрый от крови предыдущего пациента. Впервые Болк столкнулся с пациентом, превращенного в открытый моток кишок с середины тела. Болк не знал, что делать. Но человек умирал, а солдаты взирали на его голову и просили Болка о помощи. Газовые баки были почти пусты, и усыпить этого человека полностью не было возможности. Болк положил лист марли на лицо молодого человека и принялся за работу. Была зима, град забрасывал палатку; факелы метались а трупы были сложены, как дрова. Болк решил, что если он сможет разобраться в достаточном количестве кишечника - печень и почки были в порядке - то, может быть, мальчик выживет, хотя никогда больше не сможет ходить в туалет по-большому. Кровь просочилась в рукава Болка, и в течение часа он не поднимал марлю с лица юноши. Хотя парень был без сознания от боли, Болк знал, что ему не хочется увидеть предсмертную агонию на веках раненого. Он шил осторожно, не поднимая взгляд дальше сшиваемого участка. Когда Болк был мальчиком, он резал свиней, но внутри солдата не было ничего похожего на борова - теплого, скользкого и плотного.