Рохинтон Мистри - Хрупкое равновесие

Пол холодом обжег голые ноги. Он крался по темному коридору, завернул за угол и там увидел жену — она стояла перед раскрытым чемоданом. Непроизвольно он сделал шаг назад. Миссис Кохлах стояла неподвижно со склоненной головой, ее руки перебирали одежду Манека. Вышедшая из-за туч луна серебром залила лицо женщины. Ухнула сова. Мистер Кохлах был рад, что тайно шел за женой и теперь стоял, не шевелясь, потому что увидел ее прекрасной и сосредоточенной, в ней словно сошлись их жизни, всех троих — они жили в ее лице и глазах.

Сова снова ухнула. Лунный свет затрепетал, пропуская сквозь себя тучку. Руки жены шевелились внутри чемодана сына. На крыльце залаяли собаки — какой призрак привиделся им?

Фарух Кохлах слышал тиканье часов, затем пробило пятнадцать минут первого. Он был благодарен ночи за этот шанс, за это видение в лунном свете. Мистер Кохлах вернулся в постель и, когда жена через несколько минут скользнула под простыню, ничем не выдал себя.

Настало время для последних наставлений. Советы, которые родители по нескольку раз в день повторяли Манеку, теперь обрели реальный смысл. Они предостерегали от общения с сокурсниками, которые играют в азартные игры, пьют или курят, советовали быть осторожней с деньгами, и вообще быть настороже: в большом городе люди разные.

— Когда ты жил здесь, мы только приветствовали твое дружелюбное отношение к людям. Для нас не имело значения, с кем ты проводишь время — с богатыми или бедными, к какой касте или религии принадлежат твои друзья, все это было неважно. Но теперь, когда ты едешь в большой город, твоя жизнь круто меняется. Тебе нужно быть очень, очень осторожным.

Мистер Кохлах собирался проводить сына на автобусе в долину, а потом на моторикше отвезти на вокзал, но помощник, обещавший прийти раньше и помочь с делами, не явился вовремя. Поэтому Манек пустился один в долгий, полуторадневный путь в большой город.

— На вокзале возьми кули, — напутствовал его отец. — Не неси все сам. И заранее договорись о цене. Три рупии достаточно.

— Вы разве не обниметесь? — в волнении произнесла миссис Кохлах, глядя, как отец и сын обмениваются рукопожатием.

— Да, конечно, — сказал Манек и обнял отца.

Почтовый экспресс уже стоял, когда виляющий на дороге моторикша привез Манека на вокзал. Манек расплатился и пошел вслед за кули по пешеходному мосту к платформе, откуда шли на юг поезда. Он немного постоял на мосту, глядя на свой состав, протянувшийся внизу длинной и тонкой полосой, и на суетившихся подле него людей. «Словно муравьи, копошащиеся возле дохлого червя», — подумал Манек.

Кули не остановился, и Манек прибавил шаг, чтоб его догнать. Рядом с залом ожиданий торговец готовил на огне сахарную кукурузу, раздувая трещавшие угли.

— С сегодняшнего дня будешь платить пятьдесят рупий, — услышал Манек голос начальника станции, собиравшего недельную дань в виде кукурузы и денег. — У тебя лучшее место. Другие за него с удовольствием заплатят и больше.

— Мои глаза слезятся от дыма, я с трудом дышу, — сказал торговец. — Только взгляните на мои пальцы — они обуглились дочерна. Смилуйтесь, господин. — Он ловко перевернул початки, чтоб те не подгорели. — Разве я смогу платить пятьдесят рупий? Ведь еще и полицейских надо уважить.

— Не притворяйся, — оборвал его начальник станции, засовывая деньги в карман накрахмаленной белой униформы. — Я знаю, сколько ты выручаешь.

Время от времени какое-нибудь зернышко с треском лопалось. Этот звук и запах вызвали в памяти Манека его первую поездку на поезде — когда они с матерью отправились к ее родственникам.

На вокзал их провожал отец.

— А ты становишься тяжелым, — шутливо охнул он, поднимая Манека, чтобы сын лучше рассмотрел паровоз. Какой тот был огромный, а за ним длинной, длинной линией тянулись вереницей похожие на бунгало вагоны! Отец донес сына до конца платформы, где шипело и лязгало чудовище, а Манек тем временем сражался с початком сахарной кукурузы. Мальчик вгрызся в сладкую плоть, и молочно-белый сок обрызгал очки отца.

Отец показал машинисту жестом, будто дергает за что-то, и тот его понял. Он ловко отдал честь, и для Манека прозвучал гудок. От пронзительного свиста у Манека екнуло сердце, и он от страха выронил початок.

— Ничего страшного, — сказал отец. — Мама еще тебе купит.

Раздался последний свисток, и отец сунул Манека прямо через окно на сиденье подле матери. Поезд тронулся, перрон поплыл мимо них. Отец махал рукой, улыбался, посылал воздушные поцелуи. Сначала он шел рядом с вагоном, потом побежал, но вскоре остался позади, как упавший на платформу и исчезнувший из виду початок. Все скрылось…