Эльвира Барякина - Заговор молчания

— Помните, вы говорили, что так случается каждый год? — вместо ответа произнес Алекс. — Вы упомянули о том, что почти каждый год кто-то из американских студентов влюбляется в русских. Что случается с такими, как мы?!

— Ничего.

— То есть?

— Седых еврейка?

— Нет.

— Тогда у вас нет шансов. Тебя вышлют из страны, а ей не разрешат следовать за тобой. Если бы у нее была нужная национальность, то была бы кое-какая надежда. Там, в верхах, есть специальное соглашение на этот счет: при определенных условиях евреям разрешают уезжать из СССР на постоянное место жительства. Я просто хотел, чтобы ты знал, как на самом деле обстоят дела.

Алекс вышел от Ховарда с каким-то туманом в голове.

Чиновники отбирали у него любимую женщину. Насильственно умыкали, как пираты, уводящие в море своих пленниц — без какой-либо надежды на возвращение.

Алекса вышлют из страны, а Марика останется тут. И они никогда больше не увидятся.

Черт! Он просто не мог в это поверить! Это же чушь какая-то! Кому нужно, чтобы они всю жизнь были несчастными?!

Мимо него пронеслась хохочущая парочка поляков — белокурая Анна и ее приятель Ежи. Им-то что! У них все прекрасно: им никто слова не скажет! Эх, до чего же все было омерзительно!

Алекс поплелся к себе, упал на кровать. Избить бы кого-нибудь, кто был во всем этом виноват! Двинуть в морду так, чтобы уложить на месте!

А если все же остановиться на полпути? Он уедет, а Марика останется здесь: доучится, выйдет замуж. И тут Алекс со всей отчетливостью представил ее, идущую под ручку с каким-то долговязым типом. Муж. Ее будущий муж. Вот кому надо было двинуть в морду! Это же просто невозможно, чтобы она принадлежала другому!

Марика была женщиной Алекса. И он не собирался никому ее отдавать.

Военная кафедра. Раз в неделю здесь из студентов-филологов делали танкистов.

Скука… В классе тихо, все прилежно записывают бессмертные слова подполковника Егорова:

— США во всем мире нагло вмешиваются во внутренние дела СССР.

Миша ничего не писал. Он рисовал могилку в своей тетради: памятник, сверху красная звезда, а внизу «Михаил Георгиевич Степанов (1961–1983)».

Он вообще перестал учиться в последнее время. На лекции ходил, но никакого рвения к учебе не показывал.

«Прибьют меня когда-нибудь за мои рисуночки», — почти с удовольствием думал Миша. Подобные вольности были прямым нарушением дисциплины: студенческие «военные» конспекты являлись важной государственной тайной, и рисовать в них всякую ерунду строго-настрого запрещалось.

Но предстоящие разборки с начальством не пугали Мишу. С ним и так уже случилось самое страшное: позорное клеймо стукача превратило его в парию. Только солнышко Лена была на его стороне. Но Лены Мише было мало. Ему как воздух было необходимо общественное признание: без него он задыхался и медленно умирал.

Поначалу Миша все пытался поговорить с Марикой и хоть как-то загладить свою вину. Но она брезговала им, как паршивым псом. «На-ухо-доносор явился!» — говорила она ему в лицо и, презрительно задрав нос, уходила прочь.

«Сука», — написал Миша рядом с могилкой. Честное слово, он бы убил Марику, если б мог. Его подсознание невольно обвиняло ее во всем случившемся. Ну захотела ты сказать человеку, что он подлец, так скажи наедине! Зачем при всех-то позорить?

— Воины! — прервал его мысли подполковник Егоров. — А кто мне скажет, почему нас боится Америка? Студент Воронов!

Воронов поднялся (он хуже всех доставал Мишу в последнее время. Другие старались не замечать Степанова, а этот всегда норовил задеть побольнее):

— Ну… У нас самые передовые технологии…

Полковник поморщился как от кислого:

— Садитесь, Воронов! Плохо! Очень плохо! Студент Пряницкий!

— На примере Афганистана мы показали… — начал Жека.

— Да я не про это!

Пройдясь по классу из конца в конец, полковник Егоров застыл у доски.

— Запомните, воины: у нас есть такие ракеты, что даже если бабахнуть их тут, на нашей территории, то мы загнемся сразу, Европа через день, а Америка — через пять дней.

Студенты замерли, пытаясь понять скрытый смысл сказанного.

Миша поднял руку:

— Товарищ подполковник! Разрешите задать вопрос?

— Разрешаю.

— А если бабахнуть в Америке, то мы, получается, тоже загнемся через пять дней?

У преподавателя сделалось такое лицо, будто он готов был причинить студенту Степанову длительную нетрудоспособность. Но через секунду глаза Егорова просветлились.