Александр Кулешов - Белый ветер

— Товарищ гвардии лейтенант, разрешите обратиться! — услышал Левашов чей-то голос за своей спиной.

Он обернулся. Перед ним стоял незнакомый сержант и смотрел на него хмуро, казалось, даже с некоторой укоризной. Кто такой и что ему нужно? И вдруг блаженное настроение слетело с Левашова. Сразу, мгновенно. Он почувствовал, что пришла беда, неприятность, что-то дурное…

— Слушаю вас, — Левашов настороженно посмотрел на сержанта.

— Товарищ гвардии лейтенант, — тот смотрел Левашову прямо в глаза, говорил смело и уверенно, — разрешите доложить, не смог раньше, не нашел вас, народу-то много было на финише. Вдруг смотрю — идете…

— Короче, товарищ сержант.

Сержант удивленно посмотрел на Левашова.

— Есть, короче! — Теперь он говорил сухо и официально. — Мне было поручено наблюдать за состоянием трассы, находился на девятом километре, в лесу, у опушки. — Он перевел дыхание. — Видел, как проходил отставший солдат взвода прапорщика Томина и вы за ним следом.

Сержант замолчал.

— Ну, продолжайте же, — Левашов почувствовал, как тоска заползает в душу, словно ледышка за шиворот.

— Есть, продолжать! Когда ваш солдат вошел в лес, а вы еще были на опушке и не могли его видеть, он нагнулся и отломил носок лыжи. Нарочно…

— Как нарочно? — тихо спросил Левашов, который уже все понял.

— Не могу знать, товарищ гвардии лейтенант. Он меня не заметил, а я его видел. Нагнулся, взялся за кончик лыжи, парень он здоровенный, лыжа у него, как спичка, обломилась. Взял обломок в руку и стал вас ждать.

— Почему сразу не сказали?

— Виноват, товарищ гвардии лейтенант, не сообразил, а тут срочно вызвали меня радисты. Вернулся, вас уже нет…

— Потом мог подойти, был ведь, когда взводу приз вручили?

— Так точно, был, — теперь сержант говорил тихо, он смотрел в сторону. — Виноват, товарищ гвардии лейтенант, — он снова поднял глаза, — праздник не хотел портить. Другие-то ребята честно выиграли, неужели из-за одного прохиндея они должны страдать? Нельзя так, не годится…

Левашов молчал.

— Ну а теперь почему решил сказать? — наконец спросил он.

— Теперь другое дело, товарищ гвардии лейтенант, теперь уж вы сами разберетесь, на чистую воду этого верзилу выведете.

— Как ваша фамилия? — спросил Левашов.

— Гвардии сержант Воронов…

— Ладно, можете идти, — устало махнул рукой Левашов. — И… спасибо, сержант.

— Есть, идти! — сержант четко повернулся, приложив руку к шапке, и зашагал прочь.

«Вот так, — размышлял Левашов. — «Теперь уж вы сами разберетесь». Легко сказать. А что же делать?»

Хорошее настроение его улетучилось без остатка. Усталость опять навалилась, теперь уже просто свинцовым грузом. Спать! Вот что надо сейчас делать — спать! Выспаться, прийти в себя, а уж после все остальное.

Ускорив шаг, он направился домой.

Он проспал тяжелым сном почти до вечера. Проснувшись, долго лежал с закрытыми глазами, вспоминая утренний кросс. И вдруг мгновенно очнулся. Как от острой боли. От мысли о подлости Рудакова.

Вот оно как было! Почувствовав, что устал, что дальше идти не под силу, Рудаков сошел. Тут подошел Левашов, и волей-неволей пришлось продолжать гонку. И тогда Рудаков при первой возможности, укрывшись от взгляда лейтенанта, сломал лыжу, решив, что со сломанной лыжей его никто дальше идти не заставит!

Но лейтенант отдал ему свою. Хитрость не удалась, Рудаков вынужден был идти и дошел-таки до финиша. И то, что он сделал это, лучше любых слов доказывало: физических сил у Рудакова было достаточно, не хватало воли, желания, чувства ответственности, солидарности с товарищами.

«Что же делать?» — размышлял Левашов, устремив взгляд за окно, уже залепленное синими негустеющими сумерками. Можно, например, избавиться от Рудакова — перевести его в другой взвод, чтобы он снова не подвел томинцев. Ведь им предстоит защищать честь дивизии на окружных соревнованиях, зачем из-за одного ставить под угрозу успех всех? Можно, конечно. Интересно, а как же на войне? Сражается взвод, оказался в нем плохой солдат, его списали в другой взвод, а всех плохих солдат полка — в другой полк, а из дивизии — в новую дивизию. Так может собраться целая плохая армия. И будет она сидеть в тылу, поскольку у ее личного состава не хватает духу идти в бой. Очень любопытная картина!

«Ну, хорошо, — вернулся Левашов мысленно к Рудакову. — Как быть с ним? О переводе в другой взвод не может быть и речи, это было бы ошибкой, уж не говоря о том, что нет для этого формальных оснований. Объявить взыскание? Предварительно поговорить? Вынести разбор персонального дела на комсомольское собрание? Доложить командиру роты и посоветоваться с ним? Сколько вопросов — столько решений. И нельзя ошибиться. Ошибся — потерял человека. Как в бою. Так что же делать?»