Энтони Берджесс - Право на ответ [litres]

– Да, – кивнул в ответ мистер Радж, – я понимаю, понимаю.

Карибская песня подошла к концу:

Мэннинг подошел к музыкальному автомату и накормил его шестипенсовиками.

– Я вижу, – сказал мистер Радж, – что нынешнее поколение англичан весьма благоразумно. Нам все еще есть чему у них поучиться.

Он снял пальто, обнаружив отлично пошитую пиджачную пару из серой ткани в елочку, в которой он выглядел стройным, красивым, изысканным.

Мерный неторопливый ритм музыки вызывал вибрацию сочувствия в каждой фибре – фортепьянные триоли, потом бесполый голос, придыхая на гласных, обратился к танцующей влюбленней паре, вынырнувшей из темного угла. Мистер Радж наблюдал за ней благожелательным азиатским взором. Элис неудачно выбрала время, чтобы выйти из-за стойки бара, очевидно, в дамскую комнату. Мистер Радж, воспылавший и сияющий, пошел на нее, раскинув руки.

– Одарите меня, прекраснейшая дама, бесценной честью потанцевать с вами.

Элис отступила.

– Давай, милая, – сказал не-Роберт, – протяни ему руку дружбы. Пускай чуток помолчит.

И вот мистер Радж, с трепетом обнимая свою первую в жизни белую женщину, вышел на крошечную танцплощадку. Танцевал он хорошо. Я обратился к Эверетту:

– У нее собственная жизнь, и я вполне уверен, что Уинтерботтом о ней позаботится.

– У меня, – сказал Эверетт, который, как я заметил, потреблял темный эль не останавливаясь, – стойкое предчувствие беды. Поэты обладают пророческим даром. Поэт тоже сивилла.

Он икнул. Мне стало его жаль, и я сказал:

– Надо бы нам как-нибудь снова обсудить ваше «Избранное».

– Никогда, – воскликнул он гневно, – ни за что! Я не нуждаюсь в вашем покровительстве. – И снова икнул.

– Ах да, – сказал я, – извините, я совсем забыл. Тот ваш фельетончик в «Гермесе», написанный в соавторстве с моей сестрицей Берил, запечатлевший в вечности мое неотесанное филистимлянство набоба. Отлично, забудем об «Избранном».

Я оглянулся, застегивая пальто и наблюдая за увлеченным и счастливым мистером Раджем. Теперь мне пора улизнуть.

– Нет, нет, мы не этого хотели, – сказал Эверетт немощно.

Обе мои сумки стояли у двери. Я глупо начал пробираться к ним на цыпочках, забыв, что ковер и музыка заглушают шаги в любом случае и что мистер Радж, величественно кружа в экстазе, все равно может меня видеть и вряд ли выпускал из виду, а если и отвлекся ненадолго, то легко меня обнаружит. И в подтверждение он тут же перекричал музыку:

– Теперь вы посетите вашего отца, мистер Денхэм, и будете готовиться к вечеру. Мы увидимся позднее и продолжим наше отчаянное веселье.

И потом, когда я открывал дверь, ко мне подошел вест-индиец и сообщил:

– Это несправедливо, приятель, то, что делает иностранец, он пытается уговорить миссис Элис дать ему комнату в доме, а не мне, моей жене и ребенку, которые есть настоящие британские подданные. Поговорите с ней, са, и объясните, кто здесь заслушивает жилья. И, пожалуйста, са, укажите же оважение к музыке.

Он протянул кепку.

– Большое спащибо, са.

– Да-да, – сказал я, – да-да, конечно.

И я потащил свои сумки вверх по ступенькам. Журналы мои исчезли куда-то, но бог с ними. Я поковылял сквозь зимнюю тьму, хрустящую футбольными программками, к автобусной остановке – в этом городе случайные такси не ходили. Автобус был полон, и чтобы не спускать глаз с сумок, я вынужден был сидеть в нижнем салоне. Там я не мог курить, и дитя по имени Элспет все время пыталось переползти от своей матери ко мне на колени.

– Элспет, прекрати немедленно, – повторяла мамаша.

За месяц моего отсутствия отец состарился больше чем на месяц. Еще до того как открыть дверь и открывая ее, он прокашлял приветственную симфонию – душераздирающую, как те жалобы, которые приходится выслушивать от покинутого на время кота по возвращении из отпуска – мяукающие стенания о том, что с котиком дурно обращались. И, как тот же котик, которого доверили кормить нерадивым соседям, отец сильно похудел. Но все-таки в какой мере я, живущий собственной жизнью, обязан брать на себя ответственность за него? Частично я заглушил совесть с помощью зуба Будды, оправленного в брелок для часов, и отец весь искашлялся, прилаживая брелок на цепочку. Отхлебнув из липкой черной бутылочки, отец вздохнул сначала с трудом, потом более свободно, а затем, пока я доставал из сумки подарки для Теда и Вероники, он исполнил свой бесконечно повторяющийся трюк из дурно смонтированного фильма – во рту у него невесть откуда возник добела раскаленный бычок, торчащий, как кошачий язык.