Ганс Андерсен - Сказка моей жизни [litres]

Оставить Веймар было для меня почти то же, что оставить родину, и, когда я, выезжая из ворот города, обернулся, чтобы бросить на него последний взор, сердце мое сжалось от грусти; для меня как бы кончилась прекрасная глава моей жизни. И мне казалось, что дальнейшее путешествие уже не будет иметь для меня никакой прелести. Как часто с тех пор летал от меня туда голубь-письмоносец, а еще чаще – мои мысли. В Веймаре, городе поэтов, душу мою озарило яркое солнышко.

В Лейпциге, куда я прибыл затем, меня ожидал прекрасный, истинно поэтический вечер у Роберта Шумана. Гениальный композитор год тому назад положил на музыку четыре моих стихотворения, переведенные Шамиссо, и сделал мне честь, посвятив их мне. Романсы эти и были спеты в упомянутый вечер госпожой Фреге, восхищавшей своим задушевным пением столько людей. Аккомпанировала ей Клара Шуман, а слушателями были только сам композитор да поэт. Прекрасная музыка и оживленная беседа за ужином заставили вечер пролететь чересчур скоро. В одном письме Роберт Шуман также вспоминает об этом прекрасном вечере: «Ein Zusammentreffen, wie das an dem Abend, wo Sie bei uns waren, – Dichter, Sängerinn, Spielerinn und Componist zusammen, wird es sobald wieder kommen? Kennen Sie «Das Schifflein» fon Uhland:

Jener Abend wird mir unvergesslich sein» [25] Когда же повторится такая встреча, как в тот вечер, когда сошлись вместе вы – поэт, певица, аккомпаниаторша и композитор? Знаете ли вы «Кораблик» Уланда: «Когда ж мы снова увидимся на этом месте?» Этого вечера я никогда не забуду. .

Где тебя хорошо принимают, там охотно и остаешься, и я чувствовал себя во все время этого маленького путешествия по Германии несказанно счастливым. Я убедился, что я был там не чужой. В моих произведениях ценили главным образом сердце, естественность и правдивость; ведь как бы ни была прекрасна и достойна похвалы сама форма произведения, как бы ни поражали своей глубиной высказанные в нем идеи, главную роль играет все-таки проникающее его искреннее чувство. Оно из всех свойств человеческой природы наименее подвергается влиянию времени и наиболее доступно пониманию каждого.

Домой я направился через Берлин, где я не был уже несколько лет, но самого дорогого из моих тамошних друзей, Шамиссо, уже не было в живых. Я увиделся с его детьми, оставшимися теперь круглыми сиротами. Лишь глядя на окружающую меня молодежь, я сознаю, что сам все старею, в душе же я этого совсем не замечаю. Сыновья Шамиссо, которых я видел в последний раз еще мальчиками, игравшими в садике, были теперь уже офицерами, носили сабли и каски, и я почувствовал в это мгновение, как быстро летят годы, как все меняется и сколько дорогих сердцу людей уносит с собой время.

Из Штеттина я в бурную погоду переправился в Копенгаген, с радостью увидел опять всех своих дорогих друзей и несколько дней спустя снова уехал из Копенгагена – провести несколько прекрасных летних дней в милом «Глорупе» у графа Мольтке-Витфельда. Здесь я получил письмо от министра Ранцау Брейтенбурга, находившегося вместе с королем Кристианом VIII и королевой Каролиной-Амалией на купаньях на Фёре. Оказывалось, что Ранцау сообщил королю о моей поездке в Германию и об оказанном мне веймарским двором милостивом приеме, и король с королевой, всегда относившиеся ко мне очень благосклонно, также пожелали пригласить меня провести в их обществе несколько дней. Милостивое приглашение свое они и передавали мне через графа Ранцау.

И вот как раз через двадцать пять лет со дня первого прибытия моего в Копенгаген бедным беспомощным мальчуганом мне предстояло быть в гостях у своих короля и королевы, к которым я всегда был искренне привязан и которых мне представлялся теперь случай узнать поближе и полюбить еще искреннее. Вся обстановка этого моего пребывания на острове Фёра, люди и сама природа неизгладимо запечатлелись в моей памяти. Я почувствовал себя здесь как бы достигшим той высоты, с которой я еще яснее мог видеть пройденный мною за эти двадцать пять лет жизненный путь, сознавать все радости, выпавшие мне на долю, и понимать, как все, даже горькое, вело к моему же благу. Да, действительность часто превосходит самую прекраснейшую мечту!

С Фионии я переправился в Фленсборг, и затем началась медленная поездка через степь, где быстро проносятся одни облака. Вечный хруст песка, однообразный свист степной птицы в вереске – все нагоняло сон. Но еще медленнее, еще труднее, даже опаснее стала наша поездка, когда степь кончилась, и размытая дождями дорога обратилась в месиво; здесь положительно можно было сломать себе шею. Одну милю тащились несколько часов; наконец кое-как достиг я Дагебюля, откуда видно было Немецкое море с островками вдоль всего берега, представлявшего собственно искусственную насыпь, укрепленную со стороны моря плотиной. Я приехал как раз во время прилива, ветер был попутный, и всего через какой-нибудь час я уже был на Фёре, который после трудного пути показался мне просто волшебной страной. Городок Вюк, самый большой на всем острове, весь построен по голландскому образцу – дома все одноэтажные, с соломенными кровлями. Вообще все здесь имеет довольно жалкий вид, но масса наезжих иностранцев и присутствие королевского двора придавали городку, особенно главной его улице, необычайно оживленный и праздничный вид. Почти все дома были заняты приезжими гостями, изо всех окон выглядывали знакомые лица, развевались датские флаги, играла музыка – словом, я как будто попал в самый разгар какого-нибудь празднества. Матросы с парохода понесли мой багаж в курзал. Неподалеку от пристани и вблизи одноэтажного домика, где помещалась королевская чета, увидели мы дощатый дом с раскрытыми настежь окнами; при нашем приближении в окна выглядывали дамы, кричавшие мне: «Андерсен! Добро пожаловать! Добро пожаловать!» Матросы снимали шапки и низко кланялись; до сих пор я был для них неизвестным приезжим, о звании и положении которого они могли судить лишь по догадкам, теперь же я превратился для них в важную персону – приветствовавшие меня дамы были принцессы Августенборгские и их мать герцогиня.