Урсула Рютт - Слушается дело о человеке

— Вот и я! Нас отпустили сегодня раньше!

Сын швырнул ранец на стол и потянул носом.

— Ты ничего не чувствуешь, мама? — сказал он, вопросительно глядя на нее. — Господи боже, все краны открыты!

Он бросился к газовой плите и проворно завернул краны, один за другим.

Перестало шуметь, но запах остался. Так сильно пахло газом, что мальчик немедленно распахнул окна и двери. Сквозняк шевелил его волосы.

— Мне просто дурно делается, — сказал он, видя, что она молчит.

Ветер трепал ее платье.

— Должно быть… вероятно… когда я чистила плиту… ее нужно было наконец вымыть…

Она пыталась ухватиться за стену.

— Я, верно, нечаянно отвернула краны…

— Ну-ка уходи отсюда! — сказал мальчик решительно и повел ее в комнату. — Какое счастье, что хоть я сразу все заметил.

— Конечно счастье, сынок!

Для детей эти годы тоже не прошли бесследно. На старшего уже легли тяжелые впечатления удивительной действительности, но он не сумел еще их переварить. Мальчик все больше замыкался в себе и все реже смеялся.

Прошел еще год. Мартин нашел в ящике извещение. Его вызывали на почтамт для получения заказного пакета. Когда он вскрывал этот пакет, руки его дрожали. Впрочем, это ничего не означало. У него теперь всегда дрожали руки, когда ему приходилось брать пакет или письмо. Но он почти не волновался.

— Люциана! — вскрикнул он, пробежав глазами письмо. — Ответ из высшей инстанции! Мое дело назначено к слушанию через две недели.

Люциана подошла и вместе с ним молча стала читать повестку.

— Через две недели! — повторила она. — Я даже не убеждена, радуюсь ли я. Все это тянется так долго! Все так утомительно!

Мартин провел рукой по ее волосам.

— Как высшая инстанция решит, так и будет. Каким бы ни был приговор, мы с тобой не изменимся.

Нет, в их глазах уже не вспыхнул живой огонек. Но не было в них и выражения тупого, замкнутого равнодушия. Вероятно, они даже не слишком, не до бесчувствия устали, вероятно, они нуждались только в том, чтобы поразмыслить немного, вот как путник, который, остановившись на короткий отдых, рассматривает стакан на столе или смотрит на кошку, крадущуюся в траве. Теперь им казалось, что путь, который они прошли, не так уж долог и не очень тяжел. И если они еще не видели конца, они все-таки знали, что расстояние, которое им осталось пройти, короче и легче оставшегося позади.

Люциана подошла к окну и выглянула на улицу.

— Самое важное — справиться с мелочами, из которых складывается жизнь. Явления значительные всегда развиваются сами по себе. Нам помогают жить множество маленьких рук, которые время от времени протягиваются к нам. Иная помощь вызвала бы в нас только удивление.

Люциана протерла запотевшее стекло и обернулась к мужу.

— А ты как думаешь? Мне кажется, что самые тяжелые бои идут не на арене общественной жизни, а в сокровеннейших глубинах собственного Я.

Он все еще стоял не шевелясь.

— Теперь нам легко рассуждать, теперь, когда мы распахнули последнюю дверь и знаем, что как бы там ни было, за этой дверью решится все.

Он подошел к окну и подал ей руку.

— По крайней мере у нас снова есть цель, и, кажется, мы достигнем ее.

В магистрате царило великое беспокойство. Где только не искал и куда только не звонил Георг Шварц: дело исчезло, и все тут!

— Вы не знаете, где может быть ваше дело? — спросил он у Мартина Брунера.

— Откуда же мне знать? — спросил в свою очередь Брунер.

— Н-да. Ничего не понимаю!

Георг Вайс из Управления надзора тоже ничего не знал. Он вообще как-то совершенно выпустил это дело из поля зрения.

Не находится ли оно в Главном управлении надзора?

Нет, и там его не было.

— Я давным-давно возвратил вам весь этот хлам, — заявил старший инспектор Мориц. — Право, не понимаю, где он может быть, если не у вас.

Таким образом, розыски пропавшего дела снова привели в магистрат, вызвали всеобщее волнение и наконец мало-помалу забылись.

Но однажды у начальника отдела кадров всплыло смутное воспоминание. Кажется, уже довольно давно из какой-то инстанции, да, из весьма высокой инстанции, по какой-то совершенно непонятной причине, было затребовано дело Брунера. Но что это была за инстанция? Он начал снова обзванивать всех подряд. Никто ничего не знал. Его очень тревожило то, что так старательно собранные им бумаги попали бог весть куда. И ни пометки, ни следа! Куда они могли деться? Оставалось только ждать. Разумеется, дело затребовали не без причины. Вероятно, какое-нибудь ответственное лицо решило самым суровым образом покарать Брунера и положить конец его непокорству. Давно пора! В конце концов есть много других дел, а не только эта бесконечная возня с делом Брунера. Вот уж истинно верующий человек никогда бы не превратился в такого сутягу, как Брунер. Уж он-то, Шварц, может сказать это с полной ответственностью. Недаром он заместитель председателя церковного совета.