Джеймс Джойс - Улисс (часть 1, 2)

Тук. Тук.

Ужасом и сочувствием охваченная, она слушала, подавшись вперед, чтоб лучше.

Чистое личико. Одно из двух: или девушка, или пока только пальцем пробовали. Чистая страничка: пиши на ней. А если нет, что с ними делается? Тоскуют, вянут. Поддерживает в них молодость. Еще как, сами себе дивятся. Смотри-ка. Впору поиграть на ней. Подуть губами. Белотелая женщина - живая флейта. Подуть слегка. Громче. Любая женщина три дыры. Так и не поглядел у богини. Они сами хотят и деликатности особой не требуется. Оттого он всех и имеет. В кармане золото, на морде нахальство. Глазами в глаза: песни без слов. Молли и этот мальчуган-шарманщик. Сразу угадала, про что он: обезьянка больна. А может потому что на испанский похоже. Таким манером можно даже зверей понимать. Соломон умел. Природный дар.

Чревовещание. Рот у меня закрыт. Думают, у меня в животе. Что?

Желаешь? Ты? Я. Хочу. Чтоб. Ты.

Гвардеец проклятье ему прохрипел. Налился кровью от ярости, чертов ублюдок. Удачная мысль, юнец, прийти сюда. Жить тебе остается час, Последний твой.

Тук. Тук.

Пик ужаса. Они чувствуют жалость. Уронить слезу о мучениках. Обо всем, что умирает, стремится, до смерти жаждет умереть. Обо всем, что рождается. Бедная миссис Пьюрфой. Надеюсь, разрешилась уже. Потому что их лона.

Влага лона женщины зрачок глядел сквозь ресниц частокол, вслушиваясь, спокойно. Когда она помалкивает, видишь, какие красивые у нее глаза. По той реке. И каждый раз, когда медленно вздымалась атласная волна ее груди (ее вздымающиеся округ), красная роза вздымалась медленно и медленно опускалась. Ее дыхание - в такт сердцу, дыхание это жизнь. И все крохотные крохотные завитки, девичьих волос папоротниковый узор, трепетали в такт.

Но взгляни. Уж меркнут звезды. О, роза! Кастилии. Заря. Ха. Лидуэлл. Так это ему, а не. Влюбился. И я так могу? Брось, погляди-ка вокруг нее. Пробки, лужи пены пивной, пустые бутылки.

На гладкую рукоять пивного насоса Лидия ручку положила легонько, мягонько, предоставь-ка это моим рукам. Все потеряно в порыве жалости к пареньку. Взад-вперед, взад-вперед: блестящую рукоять (знает про его глаза, мои глаза, ее глаза) большой и указательный пальцы, жалея, гладили: оглаживали, поглаживали, а потом, нежно касаясь, скользнули, так медленно, гладко, вниз, и белый, твердый, прохладный эмалированный кол торчал в их скользящем кольце.

Петух потоптать да покукарекать.

Тук. Тук. Тук.

Я здесь хозяин. Аминь. С яростным скрежетом зубов. Веревка предателям.

Аккорды выразили согласие. Печальная история. Но неизбежно было.

Смыться, пока не кончилось. Спасибо, это было божественно. Где моя шляпа. Пройти мимо нее. "Фримен" можно оставить. Письмо со мной. А вдруг она? Нет. Ходить, ходить, ходить. Как Кэшел Бойло Конноро Койло Тисделл Морис Итакдал Фаррелл, Ходи-ии-и-и-ть.

Ну я, пожалуй. Уходите? Дпжпрдсвд. Блпднлся. Заблумшая душа. Блум поднялся. Уф. Мыло сзади чувствуется стало липкое. Вспотел, видно: все музыка. Не забыть про лосьон. Ну что же, до встречи. Шляпа-лю. Карточка там. Да.

Мимо глухаря в дверях, напрягшего ухо, прошел Блум.

У стенки казармы он был казнен. И в Пассидже тело зарыли его. Dolor! [Скорбь! (лат.)] О, он долорес! Голос горестного певца призывал к скорбной молитве.

Мимо розы, мимо груди атласной, мимо ласкающей ручки, мимо помоев, пробок, пустых бутылок, раскланиваясь на ходу, позади оставляя глазки и завитки, бронзу и потускневшее золото в тени глубин океанских, проходил Блум, кроткий Блум, одинокий облумок Блум.

Тук. Тук. Тук.

Молитесь о нем, взмолился бас Долларда. Те, кто мирно внимает. Прошепчите молитву, оброните слезу, добрые люди, честной народ. То был стриженый паренек.

Вспугнув стриженого уши развесившего коридорного, уже в коридоре Блум услыхал рев похвал, браво, смачные шлепки по спине, башмаков топот, башмаков всех их, не пареньков. Всеобщий хор требовал выпивки обмыть такое событие. К счастью, я избежал.

- Ну и ну, Бен, - сказал Саймон Дедал. - Клянусь, вы были на высшем уровне.

- Нет, выше, - возразил Том-Джин Кернан. - Самое проникновенное исполнение этой баллады, ручаюсь моей душой и честью.

- Лаблаш, - сказал отец Каули.

Бен Доллард, щедрой хвалой осыпанный, радостно раскрасневшийся, грузно прокачучил к стойке на слоновьих ногах, узловатые пальцы прищелкивающие в воздухе кастаньеты.

Большой Бенабен Доллард. Боль-шой Бен-Бен, Большой Бен-Бен.

П-р-рр.

Все расчувствовались, Саймон свою растроганность в носа рог протрубил, все смеялись и привели его, Бена Долларда, в самое отличное настроение.