Уильям Теккерей - Виргинцы (книга 1)

— Ах, любезный сэр! — говорила одна из них. — Вы слишком велики и хороши для этого мира; но, конечно, вы были посланы наставить его в добродетели!

— О дражайшая мисс Мулсо! Но кто наставит наставника? — спросил добросердечный старый толстячок, поднимая к небу ласковое круглое лицо. — И у него есть свои недостатки и заблуждения. Даже возраст и опытность не мешают ему споты.... Боже мой, мистер Джонсон! Прошу прощения, я, кажется, наступил вам на мозоль!

— Совершенно верно, сударь: вы наступили мне на мозоль и получили прощение, — ответил мистер Джонсон и продолжал бормотать какие-то стихи, уставясь в землю, заложив руки за спину и раскачиваясь так, что по временам его внушительная трость оказывалась в опасной близости от честных кротких глаз его собрата по перу.

— Они видят не слишком хорошо, милейшая мисс Мулсо, — сказал тот, вновь обращаясь к молодой девице, — но все же я предпочту держать плеть моих ресниц подальше от обуха мистера Джонсона. Ваш слуга, сударь! — Тут он снял шляпу и отвесил низкий поклон мистеру Уорингтону, который, залившись румянцем, приветствовал прославленного писателя и поспешил скрыться в толпе. Прославленный писатель привык к поклонению. Еще никогда человеческое тщеславие не раздувалось столь нежным ветерком. Восхищенные старые девы осыпали его чаинками и кадили ему кофейниками. Матроны лобызали туфли, которые вышивали для него. Вокруг его ночного колпака сиял ореол добродетели. Было время, когда вся Европа волновалась, вздыхала, восторгалась, трепетала и лила слезы над страницами этого бессмертного, низенького, доброго человека с круглым животиком. Гарри вернулся к своим спутникам, весь сияя и полный гордости, потому что великий человек ответил на его приветствие.

— Ах! — сказал он. — Я очень рад, милорд, что увидел его.

— Увидели его? Да, черт побери, вы, наверное, можете его видеть хоть каждый день у него в печатне, — заметил Джек со смехом.

— Мой брат говорил, что он и мистер Фильдинг, если я не перепутал фамилию, — самые великие гении Англии, и часто повторял, что первое свое паломничество, когда мы приедем в Европу, он совершит к мистеру Ричардсону! — воскликнул Гарри, всегда готовый горячо встать на защиту мнения своего самого любимого друга.

— Ваш брат говорил, как подобает мужчине! — воскликнул и полковник Вулф, чье бледное лицо также вспыхнуло. — Я скорее предпочел бы стать гением, чем пэром королевства!

— У всякого свой вкус, полковник, — ответил милорд, которого все это чрезвычайно позабавило. — Ваша пылкость — я не хочу сказать ничего обидного! — так освежающа! Даю вам слово чести.

— Она освежила и меня, черт побери! Удивительно освежила! — подхватил Джек.

— Ну, вот видите — и Джека тоже. Она освежила и Джека. Послушай, Джек, кем ты предпочел бы стать — стариком-печатником, который написал историю про какую-то дуру и ее соблазнителя, или пэром с десятью тысячами дохода?

— Марч... милорд Марч, вы считаете меня болваном? — осведомился Джек плаксивым голосом. — Чем я заслужил от вас такое поношение?

— Я же предпочту честь почестям и талант — богатству. Я предпочту сам заслужить громкое имя, а не унаследовать его от отца, хотя, благодарение богу, мой отец носит честное, ничем не запятнанное имя, — ответил молодой полковник. — Но прошу извинить меня, господа! — И, поспешно им поклонившись, он бросился навстречу двум дамам — старой и молодой, которых сопровождал пожилой джентльмен.

— Это красавица мисс Лоутер. Теперь я вспомнил! — сказал милорд. Глядите, он взял ее под руку! По слухам, они помолвлены.

— Неужто этот мужлан помолвлен с девицей из рода Лоутеров? — вскричал Джек. — Черт побери, к чему мы идем со всеми этими печатниками, отставными прапорщиками, учителишками и прочим сбродом!

В эту минуту автор лексикона, не выказавший никакого желания поклониться лорду Честерфилду, когда этот знаменитый вельможа учтиво его приветствовал, почтительно склонился почти до земли перед краснолицым толстяком в большой круглой шляпе и в мантии, который теперь появился на Променаде. Это был милорд епископ Солсбервйский, не без самодовольства выставлявший напоказ синюю ленту и звезду Подвязки, какового благородного ордена он был прелатом.

Доктор Джонсон держал шляпу в руках все время, пока беседовал с доктором Гилбертом, а тот наговорил много весьма лестных и похвальных слов мистеру Ричардсону, утверждая, что он — столп добродетели, проповедник истинной нравственности и оплот религии, в чем честный печатник и сам нимало не сомневался.