Уильям Теккерей - Виргинцы (книга 2)

— Хотел бы я поглядеть на человека, который сумеет перещеголять Вилли Шекспира, — сказал, посмеиваясь, генерал.

— Просто национальный предрассудок, — заметил мистер Уорингтон.

— Перещеголять Шекспира, скажут тоже! — воскликнула миссис Ламберт.

— Полно, полно, уж ты-то, Молли, куда больше слез пролила над мистером Ричардсоном, чем над мистером Шекспиром! — сказал генерал. — По-моему, мало кто из женщин любит читать Шекспира — они только говорят, что любят, но это притворство.

— Ну, папа! — воскликнули все три дамы, всплеснув тремя парами рук.

— Хорошо, почему же в таком случае вы все трое предпочитаете "Дугласа"? А вы, мальчики, вы же такие отъявленные тори, — разве вы пойдете смотреть пьесу, написанную шотландцем-вигом, к тому же еще взятым в плен при Фалкирке?

— Relicta non bene parmula {Позорно бросив щит (лат.).}, — изрекает ученый мистер Джек.

— Нет. Здесь уж надо бы сказать: relicta ben parmula {Должным образом оставив щит (лат.).}, — говорит генерал. — Это же шотландцы побросали свои круглые щиты и задали жару нашим красным мундирам. Если б они всегда сражались так на поле боя, и если бы молодой Перкин не повернул вспять от Дерби…

— Я знаю, на чьей стороне были бы восставшие и кого назвали бы Юным Претендентом, — сказал Джордж.

— Тише! Я вынужден просить вас не забывать про мой мундир, мистер Уорингтон, — с достоинством произнес генерал. — И помнить также, что я ношу черную, а не белую кокарду! А если вам не по душе политические взгляды мистера Хоума, то у вас есть, мне кажется, другие основания хорошо к нему отнестись.

— Я могу быть сторонником тори, мистер Ламберт, и при этом любить и чтить достойного человека в лице вига, — сказал Джордж, отвешивая генералу поклон. — А почему все-таки должен мне полюбиться этот мистер Хоум?

— Потому что, будучи пресвитерианским Священником, он совершил великий грех — написал пьесу, и братья-священники взъелись на него и отлучили его от церкви. За этот его проступок они лишили беднягу средств к существованию, и он умер бы с голоду, если бы Юный Претендент по эту сторону Ла-Манша не назначил ему пенсии.

— Ну, если его громили священники, значит, он не бесталанен, — с улыбкой заметил Джордж. — И теперь я торжественно заявляю, что готов слушать его проповеди.

— Миссис Уоффингтон просто божественна в его пьесе, хотя и не пользуется успехом в трагедиях, а Барри решительно всех заставляет плакать, и теперь Гаррик бесится от того, что не поставил его пьесы. Барышни, каждой из вас придется захватить с собой с полдюжины носовых платков! А что до маменьки, то я просто за нее боюсь; на мой взгляд, ей лучше остаться дома.

Но миссис Ламберт не пожелала остаться дома. Если ей уж очень захочется поплакать, сказала она, можно будет забиться в какой-нибудь угол. Итак, они все отправились в "Ковент-Гарден", приготовившись — почти все — увидеть драматический шедевр века. Разве они не знали наизусть целых страниц из творений Конгрива? Разве не проливали слез над пьесами Отвея и Роу? О вы, прославленные при жизни, вы, кому предрекали бессмертие, — что знают о вас сегодня? Хорошо еще, если помнят, где покоится ваш прах. Бедная, всеми забытая Муза театра минувших лет! Она наигрывает для нас на свирели, а мы не хотим танцевать; она рвет на себе волосы, а мы не желаем плакать. А наши Бессмертные Современники, кто скажет мне, как скоро станут они мертвецами и будут преданы забвению? Многие ли из них переживут себя? Как скоро поглотит их Лета?

Итак, наши друзья отправились в "Ковент-Гарден" поглядеть трагедию бессмертного Джона Хоума. Дамы и генерал были доставлены туда в карете, а молодые люди встретили их у театрального подъезда. Не без труда пробились они сквозь толпу мальчишек-факельщиков и целый полк лакеев. Во время этого путешествия малютка Этти опиралась на руку Гарри, а зарумянившаяся мисс Тео была препровождена в ложу мистером Джорджем. Гамбо сторожил их места, пока не прибыли хозяева, после чего, отвесив положенное количество поклонов, отправился на галерею для лакеев. В ложе возле сцены, где расположилась наша компания, по счастью, оказалась колонна, укрывшись за которой маменька могла спокойно поплакать. А в доже напротив они имели честь лицезреть надежду империи, его королевское высочество Георга, принца Уэльского, с вдовствующей принцессой, его матерью, которых публика приветствовала верноподданническими, но не слишком горячими рукоплесканиями. Позади его высочества стоял Красивый мужчина — милорд Бьют, королевский конюший и покровитель поэта, чье творение они собрались посмотреть, успев уже не раз пролить над ним слезы.