Уильям Теккерей - Виргинцы (книга 2)

Я не сказал ни Тео, ни кому-либо из членов ее семьи о том, что было много задумано. Но когда бедная девочка, трепеща от страха, говорила мне о предстоящей разлуке, я очень решительно умолял ее не падать духом, клялся, что все кончится хорошо, и, привыкнув читать по моему лицу, радоваться ей или печалиться (как бы я хотел, моя дорогая, чтобы оно не было порой таким угрюмым!), она преисполнилась уверенности и в самых нежных выражениях (нет нужды повторять их здесь) возложила на меня все свои упования, произнося те сладчайшие слова Руфи, кои послужили утешением не одному нежному скорбящему сердцу. Куда пойду я, туда пойдет за мной она, и мой народ будет ее народом. И вот однажды, когда приготовления к отъезду были закончены и сундуки загромоздили все коридоры квартиры на Дин-стрит, — она навсегда останется в моем сердце драгоценнейшим из воспоминаний, — однажды, повторяю, добрый генерал (его превосходительство, как величали его теперь), придя домой к обеду, ставшему довольно безрадостной трапезой в этой семье, окинул взглядом стол, поглядел на пустое место, где обычно сиживал я в прежние счастливые дни, и сказал со вздохом:

— Как бы мне хотелось, Молли, чтобы Джордж был с нами.

— Правда, Мартин? — вскричала тетушка Ламберт и повисла у него на шее.

— Конечно, правда, но только не души меня, Молли, — сказал генерал. — Я всей душой люблю Джорджа. А теперь я уезжаю и, быть может, никогда больше его не увижу, да и эту глупышку, которую он так любит, увожу с собой. Вы, верно, все-таки будете писать друг другу, дитя мое? Я же не могу этому воспрепятствовать, я пока Джордж будет верен своим привязанностям, мисс Тео, думается мне, не очень-то станет слушаться своего папеньки, и этот молодой человек по-прежнему будет занимать место в ее глупом сердечке. Верно, Тео?

— Да, мой дорогой, дорогой, бесценный папенька!

— Стойте! Что значат все эти поцелуи и объятия? Что тут происходит? В чем дело?

— Ничего особенного — просто Джордж сидит сейчас у нас в гостиной, говорит миссис Ламберт.

— Джордж в гостиной? А, мой дорогой мальчик! — восклицает генерал. Иди же сюда, иди ко мне.

Тут я вхожу, и он прижимает меня к сердцу и целует.

Признаюсь, я был так этим взволнован и потрясен, что упал на колени перед этим добрым человеком и заплакал.

— Благослови тебя бог, мой мальчик! — взволнованно бормочет генерал, Я всегда любил тебя, как сына, — ведь верно, Молли? Когда мы с тобой поссорились, это чуть не разбило мне сердце… Что за дьявольщина! Почему вы все падаете на колени? Миссис Ламберт, сударыня, объясните, что все это значит?

— Папенька! Мой дорогой, бесценный папенька! Я все равно не покину вас! — всхлипывает одна из упавших на колени дам, — Я буду ждать… буду ждать столько, сколько мой дорогой папенька мне прикажет!

— Да скажите вы мне наконец, во имя создателя, что произошло? загремел генерал.

А произошло следующее: утром того же дня Джордж Эсмонд-Уорингтон и Теодозия Ламберт были обвенчаны в Саутуорке после церковного оглашения, своевременно совершенного в приходе одного из друзей преподобного мистера Сэмпсона.

Глава LXXIX,

сочетающая комическое с трагическим

Мы, главные виновники происшедших утром событий, почувствовали свою вину с утроенной силой, когда увидели, какое действие возымел наш поступок на того, кого мы любили и почитали превыше всех других людей на свете. Бедняга был потрясен необычайно, и у нас, нанесших ему этот удар, сердце разрывалось на него глядя. Его возлюбленное дитя обмануло его и преступило его волю (о моя дорогая, я уверен, что мы бы никогда теперь этого себе не позволили!), и вся его семья оказалась в сговоре против него! О мой дорогой отец и друг! Мы знаем, что ты — там, на небесах, среди чистых душ, умевших любить и прощать на земле, — простил нам наш грех. Любовь и всепрощение были потребностью твоей души, милосердие и скромное самопожертвование свойствами твоей натуры, и так жестоко, так грубо ранить твою душу было равносильно тому, чтобы мучить ребенка или ударить кормящую мать. И когда дело было сделано, все мы, виновники, готовы были ползать на коленях перед тем, кому сами причинили зло. Я пропускаю сцены прощения, примирения, наших совместных молитв и последнего прощания, когда этот добрый человек покинул нас, чтобы вступить на свой губернаторский пост, и его корабль отплыл, оставив Тео со мной на берегу. Мы стояли, рука в руке, молчаливые, виноватые, пристыженные. Моя жена до отъезда отца не переселялась в мой дом: после нашего бракосочетания она осталась жить в семье, не покинув своего места возле отца и своей постели рядом с сестрой. Мистер Ламберт был добр и ласков, как всегда, а женщины молчаливы; тетушка Ламберт впервые стала сердита и раздражительна, а малютка Этти — беспокойна, странно задумчива и все повторяла: "Хоть бы уж мы поскорей уехали, хоть бы уж поскорей!" Я теперь был прощен и допущен в дом, но все же в эти последние дни старался держаться в тени и видел мою жену только раза два на улице или в кругу семьи. Она стала моей лишь после того, как ее близкие уехали. Наш медовый месяц, если его можно так назвать, мы провели в Винчестере и Хемптоне. Уныние не покидало нас. Первое время мы чувствовали себя бесконечно одинокими, и мысль о нашем дорогом отце была для нас так мучительна, словно мы похоронили его, сведя в могилу своим непослушанием.