Уильям Теккерей - Виргинцы (книга 2)

Нет сомнения в том, что всю эту тираду мистер Уорингтон произнес со всем волнением и жаром, свойственным молодости, пребывая в твердом убеждении, что неизбежным следствием насильственной разлуки влюбленных будет смерть одного из них или, быть может, обоих. Кто не верит, что его первая любовь пребудет с ним до могилы? Немало повидав на своем веку, я не раз был свидетелем зарождения, роста и — увы, должен признаться и в этом! — увядания страсти и мог бы с улыбкой вспоминать теперь мои юношеские заблуждения и пылкие речи. Однако нет, пусть это было заблуждение, я предпочитаю разделять его и теперь, я предпочитаю думать, что ни я, ни Тео не могли бы заключить другого союза и что из всех земных существ небу было угодно отметить нас двоих как предназначенных друг для друга навеки.

— В таком случае нам не остается ничего другого, — сказал генерал в ответ на мою неистовую вспышку, — как расстаться и забыть, что мы были друзьями, хотя, видит бог, я очень старался этого избежать. Отныне, мистер

Уорингтон, мы с вами больше не знакомы. Я прикажу всем членам моей семьи, — и ни один из них меня не ослушается, — не узнавать вас в случае нечаянной с вами встречи, поскольку вы отказываете мне в уважении, на которое может претендовать мой возраст, а вас должно обязывать благородство дворянина. Полагаясь на ваше чувство чести и на то ложное представление, кое я составил себе о вас, я рассчитывал, что вы по собственной воле всемерно пойдете мне навстречу в моем горестном и трудном положении, ибо, видит бог, я нуждаюсь в сочувствии. Но вместо того, чтобы протянуть мне руку помощи, вы воздвигаете новые трудности на моем пути. Вместо друга я нахожу, — да простит мне милосердный бог! — нахожу в вашем лице врага! Врага, угрожающего покою и миру дома моего и чести детей моих, сэр! И таковым отныне я и буду почитать вас и буду знать, как мне с вами поступить, буде вы вздумаете досаждать мне!

И мистер Ламберт надел шляпу, махнул мне на прощание рукой и быстрым шагом удалился из моего дома.

А я остался в полной растерянности, — ведь теперь между нами была объявлена война. Недолгое счастье вчерашнего свидания было омрачено и убито; никогда еще с первого дня нашей разлуки с Тео не был я так глубоко несчастен, как теперь, когда к прежним страданиям прибавилась и горечь этой ссоры, и я увидел себя не только одиноким, но и лишившимся друга. За год постоянного и тесного общения с генералом Ламбертом я проникся к нему огромным уважением и такой глубокой привязанностью, какой не испытывал ни к одному человеку на свете, если не считать моего дорогого Гарри. Теперь он в гневе отвратил от меня свое лицо, и все померкло в моих глазах, словно солнце навеки закатилось для меня. Но даже и тут я по-прежнему чувствовал, что был прав, взяв обратно слишком поспешно данное мною обещание не видеться с Тео, что моя верность и преданность ей, так же как и ее преданность мне, превыше долга послушания и всех родственных уз, и я, пусть и не обвенчанный с нею, принадлежу ей и только ей. Мы дали друг другу клятву, и разрешить нас от этой клятвы не может даже родительская власть, и всем священнослужителям всего христианского мира остается только скрепить заключенный нами священный союз.

В тот же день, забредя по привычке в мое излюбленное прибежище — в библиотеку Нового Музея, я неожиданно столкнулся там с Джеком Ламбертом и, обуреваемый желанием излить кому-нибудь душу, сделал это со всей стремительностью молодости: потащил его из залы в сад и поведал о своем горе. Прежде я не был особенно дружен Джеком (по правде говоря, он был немного педант и нагонял на меня тоску своей напыщенностью и латинскими цитатами), наше сближение началось в дни моих бедствий, когда я был готов уцепиться даже за него. Недавно пережив разрыв с юной американкой, haud ignarus mali {Хлебнув лиха (лат.).} (я не сомневаюсь, что сам он выразился бы именно так), сей ученый муж был исполнен сочувствия. Я рассказал ему все, уже подробно изложенное мною здесь, поведал о своей вчерашней встрече с его сестрой, о разговоре с его отцом сегодня утром и о моем решении не разлучаться больше с Тео, чего бы мне это ни стоило. Разобравшись мало-помалу в значении различных греческих и латинских изречений, которыми он меня засыпал, я понял, что он на моей стороне, и пришел к выводу, что он человек весьма здравомыслящий, после чего, ухватив его за локоть, больше уже не отпускал его от себя и проникся к нему такой симпатией, какой никогда к нему не испытывал и которая была ему непривычна. Я проводил его до отцовского дома на Дин-стрит, подождал, пока за ним захлопнется дорогая моему сердцу дверь, оглядел со всех сторон дом в мучительном желании угадать, что происходит за его стенами и как здоровье моей любимой. Потом в соседней кофейне я заказал бутылку вина и стал ждать возвращения Джека. Когда мы расставались, я назвал его братом. Так какой-нибудь несчастный бродяга, заключенный в Ньюгетскую тюрьму, старается подольститься к своему товарищу, или к священнику, или к любому, кто пожалеет его в несчастье. Я выпил целую бутылку вина в кофейне, которая, кстати сказать, называлась "Кофейней Джека", и заказал другую. Мне казалось, что Джек никогда не вернется.