Айн Рэнд - Источник

– Да.

– Машина с открытым верхом? Не одеться ли потеплее?

– Нет. Возьми теплый шарф. На улице слегка ветрено.

– Надо ли что-нибудь захватить с собой? Мы возвращаемся обратно сразу же?

– Мы там не задержимся.

Он не прикрыл за собой дверь, и она видела из гостиной, как он надевал пальто, укутывал шею шарфом, забросив конец за плечо. Он вышел в гостиную, держа в руках шляпу, и кивком головы пригласил ее отправиться в дорогу.

На площадке он нажал кнопку вызова лифта и пропустил ее в кабину. Его движения были точны, он действовал без колебаний, без радости, без эмоций. Он казался более чем когда-либо уверенным и мужественным.

Переходя улицу к месту, где стояла машина, он твердо и покровительственно взял ее под локоть. Открыл дверцу машины и, когда она уселась за руль, молча устроился рядом. Доминик перегнулась через него, чтобы поднять ветровое стекло с его стороны.

Она сказала:

– Если будет дуть на ходу, прикрой форточку, чтобы не было слишком холодно.

Он сказал:

– Поедем по Грэнд-Конкурс, там меньше фонарей.

Она положила сумку ему на колени, когда заводила мотор. Внезапно антагонизм между ними исчез, осталось тихое ощущение безнадежного товарищества, словно они оба стали жертвой одной безликой беды и были вынуждены помогать друг другу.

По привычке она ехала быстро и ровно, без рывков и спешки. Они сидели молча под мерный рокот мотора; не меняя позы, терпеливо дожидались указаний светофоров. Казалось, их нес властный поток, который нельзя остановить, которому бесполезно противиться. На улицах появились первые признаки сумерек, их слабый намек. Пожелтели мостовые. Магазины еще были открыты. Засветилась реклама кинотеатров, замерцали красные лампы, втягивая в себя из воздуха последние остатки дневного света, и от этого на улицах еще больше потемнело.

У Питера Китинга не было желания говорить. Он уже больше не казался Питером Китингом. Уже не искал тепла, не просил участия. Он ничего не требовал. Эта мысль пришла и ей в голову. Доминик взглянула на него, и во взгляде ее светилось одобрение, почти нежность. Он твердо встретил ее взгляд, она увидела, что он все понимает, но не сказал ни слова. Только глаза сказали: «Конечно» – и все.

Они уже выехали из города, и холодная бурая лента дороги стремительнее стлалась под колесами. Он сказал:

– Дорожная полиция здесь свирепствует. На всякий случай приготовь журналистское удостоверение.

– Я больше не журналист.

– То есть?

– Я больше не журналист.

– Уволилась?

– Нет, уволена.

– Что это значит? Почему?

– Где ты был последние дни? Я думала, все уже знают об этом.

– Извини, в последнее время я отключился от всего.

Чуть позднее она попросила:

– Достань мне сигарету. В сумочке.

Он открыл сумочку, увидел внутри портсигар, пудреницу, помаду, расческу, сложенный носовой платок, такой белоснежный, что жаль было трогать, он слабо пах ее духами. Где-то в нем шевельнулась мысль, что он как будто расстегивал ее блузку. Но эта мысль задела лишь малую часть его. Равно мало для него значила и та свобода, с которой он мог распорядиться ее сумочкой. Он достал сигарету, прикурил и передал из своих губ в ее. «Спасибо», – сказала она. Он закурил сам и закрыл сумочку.

Когда они добрались до Гринвич, он стал расспрашивать встречных, объяснять ей, куда ехать, где сворачивать. Потом, когда они подъехали к дому судьи, он сказал: «Вот здесь». Вышел первым и помог выйти ей. Нажал на кнопку звонка.

Их обвенчали в гостиной, где старились кресла с выцветшей обивкой голубого и пурпурного цвета и лампа со стеклянными бусами на ободке. Свидетелями были жена судьи и сосед по имени Чак, которого отвлекли от домашних дел. От него немного пахло хлоркой.

Они вернулись к машине, и Китинг спросил:

– Хочешь, я сяду за руль, если ты устала?

Она ответила:

– Нет.

Дорога пересекала бурые поля. На каждом склоне с западной стороны лежала усталая красная тень. Края полей размыла пурпурная дымка, в небе недвижно висела полоса догоравшего огня. Навстречу им катились еще различимые издалека коробки машин, у многих уже светились беспокойно-желтые зрачки фар.

Китинг смотрел на дорогу – узкую длинную ленту в центре ветрового стекла; она была зажата между полей, продернута по земле, опоясана вокруг холмов и вся уместилась в прямоугольнике перед его лицом, разматываясь как клубок навстречу летящей машине.

Дорога заполняла низ ветрового стекла, сбегала к его краям и рвалась на части, расступаясь перед полетом, распластываясь двумя серыми полотнищами по обеим сторонам машины.