Айн Рэнд - Источник

На следующий день после суда Альва Скаррет просматривал гранки рубрики «Ваш дом», которые ему принесли, и от ужаса у него перехватило дыхание. Перед ним был полный текст выступления Доминик в суде. Ее показания уже цитировались в обзорах по этому делу, но в печать попали лишь безобидные выдержки из ее речи. Скаррет поспешил в кабинет Доминик.

– Дорогая, дорогая, дорогая, мы никак не можем это напечатать. – Она посмотрела на него, как в пустоту, и промолчала. – Доминик, солнышко, будь же разумной. Ты прекрасно знаешь, какую позицию заняла наша газета в этом вопросе. Не говоря уж о твоих словесах и совершенно непечатных мыслях! Ты знаешь, какую кампанию мы провели. Ты видела мою передовицу для сегодняшнего выпуска – «Победа порядочности». Мы не можем допустить, чтобы статья одного из наших авторов противоречила всей нашей политике.

– Тебе придется напечатать ее.

– Но, дорогая…

– Или я должна буду уйти.

– Но послушай, послушай, не глупи. Зачем впадать в детство? Ты же все понимаешь. Куда мы денемся без тебя? Мы не можем…

– Тебе придется выбирать, Альва.

Скаррет оказался меж двух огней: он не хотел терять Доминик, ведь ее рубрика была популярной, но и напечатать ее статью не мог, иначе получил бы жесточайший разнос от Гейла Винанда. Винанд еще не вернулся из круиза. Скаррет телеграфировал ему в Бали, спрашивая, что делать.

Ответ пришел через несколько часов. Телеграмму, зашифрованную личным шифром Винанда, расшифровали. Она гласила: «Уволить суку. Г.В.».

Скаррет, совершенно подавленный, уставился в текст телеграммы. Это был приказ. Теперь нельзя было ничего изменить, даже если бы Доминик уступила. Он надеялся, что она сама откажется от своих обязанностей. Он просто не мог представить себе, как будет ее увольнять.

Через рассыльного, которого пристроил на работу в редакции, Тухи раздобыл дешифровку телеграммы Винанда. Он положил ее в карман и отправился в кабинет Доминик. Он не видел ее после суда. Она освобождала ящики своего стола.

– Привет, – коротко бросил он. – Чем занимаешься?

– Жду новостей от Альвы Скаррета.

– Новостей?

– Сообщения, надо ли мне подать заявление об уходе.

– Есть желание потолковать о суде?

– Нет.

– А у меня есть. Хочу сказать, что тебе удалось то, что еще никому не удавалось: ты доказала, что я не прав. – Он произнес это холодным тоном, на лице его не отразилось никаких чувств, в глазах не было и намека на дружелюбие. – Не ожидал такого выступления от тебя. Весьма эффектно. Впрочем, на твоем обычном уровне. Просто я просчитался в том, на что будет направлена твоя злость. Однако у тебя хватило ума признать тщетность своих усилий. Конечно, ты выразила, что хотела. Я тоже. У меня есть подарок для тебя в знак глубокого уважения.

Он выложил телеграмму на стол.

Она ее прочитала и, не говоря ни слова, продолжала держать листок в руке.

– Как видишь, дорогая, ты даже не можешь уйти по собственному желанию, – сказал он. – Не можешь принести себя в жертву твоему сорящему бисером герою. Помня, что ты можешь вынести побои исключительно от себя самой, я подумал, что этот жест ты сможешь оценить.

Она сложила листок и положила его в сумочку:

– Спасибо, Эллсворт.

– Если ты собираешься бороться со мной, тебе не обойтись одними речами.

– А разве я ограничилась только речами?

– Нет, конечно, нет. Ты права. Я опять выразился неточно. Ты всегда боролась против меня, и твои свидетельские показания – единственный случай, дорогая, когда ты сломалась и молила о пощаде.

– И?..

– и в этом был мой просчет.

– Да.

Он церемонно поклонился и вышел.

Она сложила все, что собиралась унести домой. Потом отправилась в кабинет к Скаррету. Она показала ему телеграмму, но оставила ее у себя в руках.

– Хорошо, Альва, – сказала она.

– Доминик, я не мог ничего сделать, тут такое дело… А как ты ее раздобыла?

– Не волнуйся, Альва. Нет, тебе я ее не отдам. Оставлю у себя. – Она положила листок обратно в сумочку. – Чек пришлешь мне по почте и сообщишь все что нужно.

– Так ты… ты так или иначе все равно собиралась уволиться?

– Да, но так мне больше нравится – быть уволенной.

– Доминик, мне это страшно неприятно. Просто не могу поверить. Не укладывается в голове.

– Все-таки вы, господа, сделали из меня мученицу. А я всю жизнь этого боялась. Это так непривлекательно – быть мученицей. Слишком большая честь для мучителей. Но я вот что скажу тебе, Альва, потому что ты самый неподходящий человек, чтобы выслушать это: что бы вы ни делали со мной… или с ним, ничто не может быть хуже того, что я сделаю сама с собой. Если ты думаешь, что храм Стоддарда мне не по силам, подожди и увидишь, что мне по силам.