Айн Рэнд - Источник

– Он жил в вашем доме в Стентоне? – повторил Тухи. Он говорил с какой-то настороженной четкостью. Его слова звучали кратко, сухо и бесповоротно. Как будто ломались спички.

«Все это очень странно», – думал Китинг. Тухи задал ему очень много вопросов о Говарде Рорке. Но вопросы эти не имели смысла. Они были не о здании и вообще не об архитектуре. Это были бесцельные вопросы личного свойства. Непонятно, зачем было расспрашивать о человеке, о котором он никогда прежде не слышал.

– Он часто смеется?

– Очень редко.

– Он выглядит несчастным?

– Никогда.

– У него было много друзей в Стентоне?

– У него никогда и нигде не было друзей.

– Сокурсники его не любили?

– Никто не мог его любить.

– Почему?

– Он порождает в людях чувство, что любовь к нему была бы наглостью.

– Он бывал на вечеринках, пил, развлекался?

– Никогда.

– Его влекут деньги?

– Нет.

– Ему нравится, когда им восхищаются?

– Нет.

– Верит ли он во Всевышнего?

– Нет.

– Он много говорит?

– Очень мало.

– Слушает ли он, когда другие обсуждают какие-то… вопросы с ним?

– Слушает… Но лучше бы не слушал.

– Почему?

– Это было бы не так оскорбительно – если вы понимаете, что я имею в виду. Когда тебя так слушают, ты понимаешь, что ему это совершенно безразлично.

– Всегда ли он хотел стать архитектором?

– Он…

– В чем дело, Питер?

– Да так. До меня только что дошло, что, как ни странно, я никогда раньше не спрашивал себя об этом. И ведь вот что странно: о нем так и спросить нельзя. Он настоящий маньяк во всем, что касается архитектуры. Ему это все кажется таким чертовски важным, что он становится непохожим на нормального человека. У него просто нет никакого чувства юмора по отношению к себе вообще – вот вам пример человека без чувства юмора, Эллсворт. Даже вопроса не возникает, что бы он делал, если бы не хотел стать архитектором.

– Нет, – ответил Тухи. – Зато возникает вопрос, что бы он делал, если бы не мог стать архитектором.

– Он шел бы по трупам. Любого и каждого. Всех нас. Но он стал бы архитектором.

Тухи сложил свою салфетку, хрустящий маленький квадратик ткани, у себя на коленях. Он сложил ее аккуратно, сначала вдоль, потом поперек, а затем пробежал кончиками пальцев по краям, чтобы сделать складку более острой.

– Вы помните о нашей маленькой группе архитекторов, Питер? – спросил он. – Скоро я закончу все приготовления к первой встрече. Я уже говорил со многими из будущих членов, и вам польстило бы то, что они сказали о вас как о нашем будущем председателе.

Они с удовольствием проговорили еще с полчаса. Когда Китинг встал, готовясь уходить, Тухи вспомнил:

– Ах да! Я говорил о вас с Лойс Кук. Вы о ней скоро услышите.

– Большое спасибо, Эллсворт. Кстати, сейчас я читаю «Саванны и саваны».

– И?

– О, потрясающе. Знаете, Эллсворт, это… это заставляет осмыслить все совершенно по-новому.

– Совсем иначе, – промолвил Тухи, – не правда ли? – Он стоял у окна, глядя на последние солнечные лучи холодного, ясного дня. Затем обернулся и предложил: – Чудесный день. Возможно, один из последних в этом году. Отчего бы вам не пригласить Кэтрин немного прогуляться, Питер?

– О, мне этого так хочется, – охотно откликнулась Кэтрин.

– Так что ж, давайте, – весело улыбнулся Тухи. – В чем дело, Кэтрин? Обязательно ждать моего разрешения?

Потом, когда они гуляли, когда они были одни в холодном блеске улиц, наполненных последними солнечными лучами, Китинг обнаружил, что вновь возвращается мыслью к тому, что всегда значила для него Кэтрин, – непонятное чувство, которое не посещало его в присутствии других. Он взял ее руку в свою. Она отняла ее, сняла перчатку и протянула ему свою руку обратно. Он вдруг подумал, что, если долго держать руку в руке, они потеют, и, раздражаясь, зашагал быстрее. Он подумал, что вот они шагают вместе, как Микки и Минни Маус, и это, наверное, кажется прохожим смешным. Он встряхнулся и отогнал от себя эти мысли, потом взглянул на ее лицо. Она шла, глядя прямо перед собой на солнечный свет, он разглядел ее нежный профиль и небольшую складочку в уголке губ, она улыбалась тихой счастливой улыбкой. Он заметил бледный край ее века и подумал, не больна ли она анемией.

Лойс Кук сидела, скрестив по-турецки ноги, на полу посреди гостиной, позволяя видеть свои большие колени, серые чулки и край выцветших розовых штанишек. Питер Китинг сидел на краешке обтянутого фиолетовым сатином шезлонга. Никогда раньше он не испытывал такой неловкости при первой встрече с клиентом.