Энтони Троллоп - Домик в Оллингтоне

– Чрезвычайно вам признателен, впрочем, по правде сказать, моя признательность более относится до замка Курси и их радушных обитательниц, нежели до леди Думбелло. А муж ее здесь?

– Как же! Он где-то в других комнатах. Вон он стоит подле леди Клэндидлем. Он всегда принимает такую позу перед обедом. Вечером он обыкновенно сидит, сохраняя, однако же, ту же позу.

Кросби видел его при входе в гостиную, как видел всех лиц, находившихся в этой комнате, но ему казалось лучше не показывать вида, что он заметил лорда Думбелло.

– А миледи, вероятно, еще наверху? – спросил он.

– Она обыкновенно является последнею, – отвечала Маргарита.

– Несмотря на то что ее всегда одевают три женщины, – заметила Александрина.

– Зато, когда кончится туалет, как великолепна бывает она! – сказал Кросби.

– Очаровательно великолепна! – с энергией подтвердила Маргарита.

В эту минуту дверь отворилась, и в гостиную вошла леди Думбелло. Моментально все приведены были в движение, даже подагрик старый лорд приподнялся в своем кресле и, с старческой улыбкой, старался казаться любезным и приятным. Графиня выступила вперед с выражением радости, сказала несколько любезных приветствий, на которые виконтесса отвечала просто одной только пленительной улыбкой. Леди Клэндидлем, толстая неповоротливая дама, оставила виконта и присоединилась к группе, собравшейся вокруг леди Думбелло. Барон Погснеф, немецкий дипломат, скрестил руки на груди и сделал низкий поклон. Высокопочтенный Джорж, простоявший четверть часа молча, заметил виконтессе, что воздух в гостиной должен показаться для нее холодным; леди Маргарита и Александрина сказали несколько комплиментов своей милой леди Думбелло, выразив при этом надежду на одно и умоляя о другом, как будто стоявшая перед ними «белая женщина» была самой дорогой подругой их детства.

Действительно, леди Думбелло была «белая женщина», на ней надето было белое платье, убранное белыми кружевами, другими украшениями служили одни только бриллианты. Она была одета великолепно, что, без всякого сомнения, делало честь тем трем артисткам, которые занимались ее туалетом. Лицо леди Думбелло было так же прекрасно, но с каким-то холодным, невыразительным отпечатком красоты. Она шла по комнате плавно, бросая улыбки то на ту, то на другую сторону, но улыбки легкие, и наконец заняла место, показанное ей хозяйкой дома, слово сказала графине и два графу. Более этого она не раскрывала своих губ. Все комплименты она принимала за справедливую дань. Она нисколько не стеснялась, нисколько не конфузилась своего молчания. Она не казалась дурочкой, да и никто не считал ее за дурочку, но взамен восхищения ею она ничего не дарила обществу, кроме своей холодной, черствой красоты, своей гордой осанки и поступи, своего пышного наряда. Мы можем сказать, что она дарила много, потому что общество считало себя в величайшем долгу у нее.

Единственным лицом в гостиной, на которого появление леди Думбелло не произвело особенного впечатления, был ее муж. Впрочем, это происходило не от недостатка в нем энтузиазма. Искра удовольствия сверкнула в глазах его, когда он увидел торжественный вход своей жены. Он чувствовал, что составил партию, вполне соответствующую ему, как великому нобльмену, и что общество не могло упрекнуть его в выборе. А между тем леди Думбелло была ни более ни менее как дочь сельского священника, который не достигнул ранга выше архидиаконского.

– Как удивительно хорошо воспитала ее та женщина! – сказала Маргарите графиня вечером в своем будуаре.

Под словами «та женщина» подразумевалась мистрис Грантли, жена священника и мать леди Думбелло.

Старик граф был очень сердит, потому что этикет повелевал ему вести к столу леди Клэндидлем. Он чуть не оскорбил ее, когда она любезно старалась помочь ему в его старческой нетвердой поступи.

– Какое нелепое обыкновение, – сказал он, – позволять двум таким старикам, как вы и я, помогать друг другу.

– Это относится до вас, милорд, – сказала леди, смеясь. – Я еще могу обойтись без помощи. – Действительно, леди Клэндидлем сказала совершенную истину.

– И слава богу! – проворчал граф, занимая за столом свое место.

После этого он старался забыть свою досаду в любезностях с леди Думбелло, сидевшей по левую сторону от него. Улыбка графа и зубы графа, когда он нашептывал различные пустячки хорошеньким молоденьким женщинам, представляли феномен, которому нельзя было не удивляться. Каковы бы ни были эти пустячки при настоящем случае, леди Думбелло принимала их весьма равнодушно, изредка отвечая на них односложными словами.