Энтони Троллоп - Домик в Оллингтоне

– Я первый не хотел бы прогневить его, это очень естественно. Я, впрочем, такой человек, что никого не хотел бы прогневить.

– Совершенно справедливо, особливо герцога, в руках у которого все его состояние. Решительно все, потому что не сегодня так завтра он может жениться, если ему вздумается. Наконец он вел такую примерную жизнь; по правде вам сказать, я не видал человека, который бы в его лета обладал таким крепким здоровьем.

– Приятно слышать.

– Я уверен в этом, мистер Поллисер. А если бы он разгневался?

– Я постарался бы перенести его гнев.

– Так, конечно так, вы бы и сделали это. Но, по-моему, не мешало бы не доводить его до гнева, особливо когда во многом от него зависишь.

– Мистер Фотергилл, уж не дядя ли подослал вас ко мне?

– О, нет, положительно нет, ничего подобного не было. Он как-то на днях проронил несколько слов, которые заставили меня подумать, что он не совсем… не совсем… спокоен относительно вас. Мне давно уже известно, что ему приятно было бы иметь перед глазами прямого наследника своему состоянию. Однажды утром, не знаю, насколько мои догадки могут быть основательны, но мне показалась, что у него было намерение сделать большие перемены в настоящих своих семейных распоряжениях. Он не сделал их, вероятно, это была одна фантазия. Вы только подумайте, мистер Поллисер, что может сделать одно слово его! А если он раз скажет слово, то никогда от него не отступится.

Сказав это, мистер Фотергилл удалился.

Мистер Поллисер понимал все это превосходно. Мистер Фотергилл не в первый раз являлся к нему с подобными советами – советами, давать которые лично от себя мистер Фотергилл не имел никакого права. Поллисер всегда принимал такие советы с видом полуоскорбленного достоинства, желая показать, что мистер Фотергилл ему надоедает. Между тем он знал, где советы брали начало, и хотя в подобных случаях давал себе слово не следовать им, но обыкновенно, каким-то особенным образом мистер Поллисер в большей или меньшей степени старался согласовать свои поступки с советами мистера Фотергилла. Действительно, одно слово герцога могло сделать весьма многое! Мистер Поллисер относительно леди Думбелло будет действовать по внушению своего собственного рассудка. Тем не менее, однако же, не представлялось ни малейшего сомнения, что одно слово герцога в состоянии сделать очень и очень многое!

Мы, как посвященные в эту тайну, знаем, до какой степени мистер Поллисер успел уже в своей преступной страсти до отъезда из Хартльбири. Другие, может быть и менее нас сведущие, приписывали ему похвалу за гораздо больший успех. Так леди Клэндидлем, в письме своем к леди де Курси, написанном вслед за отъездом мистера Поллисера, сообщала, что, узнав о предположенном утреннем отъезде этого джентльмена, она с полною уверенностью надеялась услышать за завтраком о побеге леди Думбелло. Судя по тону письма, казалось, что дальнейшее пребывание леди Думбелло в залах предков ее мужа лишило ее заранее вкушаемого удовольствия. «Я, однако же, совершенно убеждена, – писала леди Клэндидлем, – что это не может продлиться дальше весны. Я не видывала человека до такой степени ослепленного, как мистер Поллисер. Во все время своего пребывания здесь, он не оставлял ее ни на минуту. Это может дозволить только одна леди Хартльтон. Впрочем, вы знаете, на свете ничего нет приятнее доброй старинной семейной дружбы».

До болезни Лили вынудила у матери обещание и в период своего выздоровления часто обращалась к нему, напоминая матери, что обещание было сделано и должно быть исполнено. Лили требовала, чтобы ей объявили день, в который Кросби будет венчаться. Было уже всем известно, что свадьба должна состояться в феврале. Но для Лили этого было недостаточно. Она должна была знать день свадьбы.

Вместе с приближением назначенного срока, и вместе с тем как Лили укреплялась и уже совершенно вышла из-под власти медика, в Малом доме чаще и чаще говорили о свадьбе Кросби и леди Александрины. Мистрис Дель и Белл вовсе не хотели, чтобы свадьба эта была предметом их разговора, но Лили сама наводила на него. Она часто начинала говорить об этом, в шутку называя себя покинутой девочкой, какую описывают в детских рассказах, и потом говорила об этом деле как о предмете, имевшем для нее весьма важный интерес. Во время этих разговоров спокойствие и твердость духа часто изменяли ей, грустные слова или печальный тон обнаруживали всю тяжесть бремени, лежавшего у нее на сердце. Мистрис Дель и Белл охотно бы оставили этот предмет, но Лили этого не позволяла. Им не позволялось сказать слова в порицание Кросби, в отношении к которому, по их мнению, самое жестокое порицание не было бы еще достаточно, они принуждены были выслушивать все извинения его поступка, какие только Лили придумывала, они не смели представить ей доводов, до какой степени были напрасны все эти извинения.