Энтони Троллоп - Домик в Оллингтоне

– Я хочу сделать вам вопрос, который, может быть, мне бы не следовало делать, но, пользуясь правом давнишнего знакомства, я говорю с вами, как с сестрою.

– Спрашивайте, что вам угодно, – сказала Белл.

– Не вышло ли тут чего-нибудь из-за вашего кузена Бернарда?

– Из-за Бернарда! – сказала Белл.

Уже стемнело. А так как у них не было другого света, кроме доставляемого камином, то Белл была уверена, что Крофтс не мог разглядеть румянца, покрывшего ее лицо, когда имя кузена было упомянуто. Впрочем, если бы в этот момент вдруг разлился дневной свет по всей комнате, то Крофтс вряд ли бы заметил этот румянец, потому что глаза его были пристально устремлены на огонь в камине.

– Да, из-за Бернарда! Не знаю, могу ли я спрашивать об этом?

– Право, не знаю, – отвечала Белл, произнося слова, которые принимали двоякий смысл.

– В Гествике разнесся слух, что вы и он…

– Этот слух неоснователен, – сказала Белл, и сказала совершенно несправедливо. – Если он опять повторится, то, пожалуйста, не верьте ему. Удивляюсь, к чему люди выдумывают подобные вещи.

– Это была бы прекрасная партия, все ваши родные, вероятно, порадовались бы ей.

– Что вы хотите сказать, доктор Крофтс? Как ненавистны для меня слова «прекрасная партия»! В них заключается более людской зависти и злобы, чем во всех прочих словах, взятых вместе. Вам бы тоже хотелось, чтобы я вышла за кузена собственно потому, что тогда я жила бы в Большом доме и ездила в карете. Я знаю, что вы нам друг, но мне не нравится такая дружба.

– Мне кажется, что вы меня не так поняли, Белл. Я хочу сказать, что это была бы прекрасная партия в таком только случае, если бы вы любили друг друга.

– Нет, я вас совершенно понимаю. Конечно, партия была бы хорошая, если бы мы любили друг друга. То же самое можно сказать, если бы я любила нашего мясника или булочника. Вы хотите сказать, что состояние Бернарда может служить достаточным поводом, чтобы любить его.

– Не думаю, чтобы в словах моих заключался подобный смысл.

– В таком случае в них не было никакого смысла.

После этих слов наступило молчание, во время которого доктор Крофтс встал с намерением удалиться.

– Вы меня ужасно разбранили, – сказал он с легкой улыбкою. – Впрочем я того заслуживаю за вмешательство…

– Нет, вовсе не за вмешательство.

– За что бы там ни было, во всяком случае, вы должны простить меня перед отъездом.

– Я вас не прощу до тех пор, пока вы не раскаетесь в ваших грехах и дурных помышлениях. Вы скоро сделаетесь таким же злым, как доктор Гроффен.

– Неужели?

– Но все же я прощаю вас, вы самый великодушный человек в мире.

– Ну да, конечно. Итак, прощайте!

– Однако, доктор Крофтс, вы не должны полагать, что другие не менее вас преданы земным благам. Вы, кажется, не очень хлопочете о деньгах…

– Напротив, очень хлопочу о них.

– Если бы это была правда, то вы не стали бы ездить сюда даром каждый день.

– Деньги меня весьма интересуют. Я некогда был очень несчастлив, за неимением случаев нажить деньги. Деньги – лучший друг человека.

– О, доктор Крофтс!

– Лучший друг, какого только может приобрести человек, разумеется, приобретая честным образом. Женщина едва ли в состоянии представить себе всю горесть, которую испытывает мужчина от недостатка подобного друга.

– Конечно, всякому приятно приобретать деньги честным трудом, чтобы иметь возможность жить приличным образом, а для вас это совершенно возможно.

– Ну, это зависит от понятия человека о приличии.

– Что до меня, то мои понятия об этом всегда были скромны, я всегда как-то приспособлялась в жизни к свиному хлевушку, разумеется, чистенькому хлевушку, с чистенькой, свежей соломкой для постилки. Мне кажется, что, сделав из меня леди, сделали большую ошибку. Право, так.

– А по-моему, далеко не так, – сказал Крофтс.

– Это потому, что вы меня худо еще знаете. Переодевание три раза в день не доставляет мне никакого удовольствия. Часто я это делаю по одной привычке, вследствие образа жизни, к которому нас приучили. Но когда мы переедем в Гествик, я намерена изменить это, и если вы когда-нибудь вечером зайдете к нам на чашку чаю, то увидите меня в том же кофейном платье, какое было на мне поутру, за исключением разве таких случаев, когда утренние занятия загрязнят кофейное платье. Ах, доктор Крофтс, вам придется ехать под гествикскими ильмами в совершенной темноте.

– Темнота ничего не значит для меня, – сказал Крофтс; казалось, что он не совсем еще решился уехать.