Герман Мелвилл - Пьер, или Двусмысленности

Несмотря на то что неразрешимая таинственность повествования Изабелл временно привела его в это особое душевное состояние, от которого выражение лица нашего Пьера порядком подурнело, все же что-то должно занимать душу человеческую; и Изабелл была самой близкой ему сейчас, и Изабелл была той, кому он посвятил все свои мысли, поначалу с великой болью и неловкостью, но вскоре (ибо небеса в конце концов вознаграждают решительного и исполненного сознания своего долга мыслителя) его антипатия пошла на убыль, и наконец он стал думать о ней с большой благожелательностью и теплотой. Пьер вспоминал первые впечатления, что произвели на него те или иные подробности ее необыкновенного рассказа; он вспоминал все – пусть и мимолетные, но мистические – подтверждения ее истории, кои находили отклик в его памяти и сознании, заливали новым мерцающим светом ее историю и, несмотря на то что лишь увеличивали загадочность последней, служили также замечательным доказательством ее правдивости.

В самом раннем своем воспоминании она видела себя живущей в старом, заброшенном доме, напоминающем шато, что стоял посреди некой неведомой, похожей на Францию страны, коя, по ее туманным представлениям, находилась где-то за океаном. Не совпадает ли это самым удивительным образом с теми естественными выводами, какие он сделал, выслушав рассказ тетушки Доротеи о том, как исчезла юная француженка? Да, пропажа юной французской леди, произошедшая по эту сторону океана, давала основания предполагать, что она могла оказаться на другом его берегу; и Пьера бросило в дрожь, когда он представил мрачную картину ее возможной дальнейшей жизни, и ее разлуку с младенцем, и его заточение в диких и пустынных горах.

Но у Изабелл было также неясное воспоминание о том, как она пересекла океан – во второй раз пересекла, многозначительно подумал Пьер, поразмыслив над нечаянным предположением, что она, скорее всего, бессознательно и тайно совершила свое первое путешествие через моря, сокрытая под скорбным материнским сердцем. Но в попытках объединить все то, что он слышал от разных людей, найти такие детали головоломки, что идеально срослись бы друг с другом, или отыскать объяснение, как и почему Изабелл совершила второе плавание через океан в столь нежном возрасте, – в этих попытках Пьер провалился, чувствуя, что недостает знаний ни у него, ни у Изабелл, чтобы отдернуть завесу глубочайшей таинственности, что скрывала ранние годы ее жизни. Уверенность в том, что эта загадка останется навеки неразгаданной, восторжествовала, и он поспешил изгнать из своей головы все размышления на эту тему, заклеймив их безнадежно бессмысленными. Также он постарался большей частью забыть о том воспоминании Изабелл, где она рассказывала о большом доме, чье название нестерпимо резало ей слух и откуда ее в конце концов увезла красивая женщина, приехавшая в карете. Прежде всего этот эпизод ее жизни породил у него догадки самого ужасного свойства, подозрения, что его отец мог принять участие в сокрытии такого деяния, при мысли о котором благочестивая душа Пьера падала замертво от изумления и отвращения. И тогда его бессилие пролить больше света на сию картину, и неумолимая невозможность при помощи только логики да усилий мысли обелить своего отца и снять с него всю ответственность за произошедшее, и тьма-тьмущая других, самых мрачных предположений – все это вместе с такою адской силою и настойчивостью одолевало Пьера, что сия беспредельная злоба могла исходить не от кого иного, кроме как от самого дьявола. Но если эти химеры коварно и своевольно проникли в его душу, то и Пьер своевольно отринул их; и его душа, возмущенная до последней степени, с шумом и яростью опрокинула их обратно в глубочайшие бездны Тартара, из которых они перед нею восстали.

Чем дальше и дальше Пьер размышлял над историей Изабелл, тем больше и больше поправок добавлял он к своему первоначальному убеждению, что вторая беседа многое прояснит. Ныне он понимал, или ему казалось, что понимает: это не столько Изабелл виновата, что рассказывала с такими хаотичными и своеобразными недомолвками да тем самым затуманила смысл своей истории, а сама сущность и неизбежная мистика ее повествования облекли для него Изабелл в такие пышные одежды таинственности.

Венцом всех этих раздумий стало убеждение, что все, чего ему стоит ожидать от второй беседы с Изабелл, все, что войдет в ее дальнейшую исповедь, это малое количество каких-нибудь второстепенных подробностей, кои она изложит вкратце вплоть до сегодняшнего дня, да заодно дополнит новыми штрихами то, что уже успела ему поведать. Очень сомнительно, убеждал он себя самого, что у нее остались еще тузы в рукаве. Изабелл не вела себя с ним так, будто отвлекалась от темы или утаивала что-то на душе, как он прежде думал. И впрямь, о чем ином может быть нынче ее повествование, если не о том, какими диковинными путями она вынужденно шла, чтобы наконец разыскать своего брата, и о том будет также ее печальный рассказ, как она неустанно боролась за каждый пенни со своею лютой нуждою, да о том, как она, в поисках пропитания и не гнушаясь тяжелою работой, кочевала от деревни к деревне, пока он не застал ее скромною прислугой на ферме Ульверов? Возможно ль это, мыслил Пьер, что в нашем привычном мире серых будней живет себе неприметно молодая особа, вся история жизни которой займет немногим больше чем четыре десятка слов, а между тем ее хрупкое тело служит храмом неиссякаемому источнику вечно юной тайны? Возможно ли, в конце-то концов, чтоб в этом мире кирпично-красных да выбритых до синевы лиц, чтоб в мире, где мы живем, было полным-полно записных чудес, а я да и весь род человеческий скрывали под нашими одеяниями, сотканными из сплошных банальностей, такие загадки, кои сами звезды да, пожалуй, и шестикрылые серафимы не властны разрешить?