Герман Мелвилл - Пьер, или Двусмысленности

Околдованный, потерянный, как тот, кто блуждает вслепую среди блеска, потрясенный видом неисчислимых танцующих огней, Пьер оцепенело внимал этой пышноволосой и большеглазой девушке, которая была сплошной загадкой.

– Принеси мне гитару!

Немного стряхнув с себя колдовские чары, Пьер окинул взглядом комнату и заметил инструмент, прислоненный к стене в углу. Молча принес он гитару девушке и так же молча уселся снова.

– Теперь слушай гитару, и гитара доскажет тебе продолжение моей истории; ибо ее нельзя рассказать на словах. Ну, так послушай гитару.

И вдруг комнатка стала полниться мелодичными аккордами, в коих звучали и печаль, и магия; и ее наводнили непонятные, но упоительные беглые звуки гитарных струн. Казалось, звуки кружили по комнате; звуки повисали в каждом углу, как блестящие сосульки, и роем снежинок они осыпались на Пьера, звеня, как серебро, и воспаряли к потолку, и замирали вновь, и вновь осыпали его роем снежинок, звенящих серебром. Крылья светлячков трепетали в этих звуках; летние молнии живо, но нежно сверкали в них.

А прелестная дикарка все продолжала играть на гитаре; и ее длинные темные волосы струились вокруг нее водопадом и окутывали ее всю; и оттуда, из-под завесы ее кудрей, неслись сладкозвучные, и очень непонятные, но бесконечно красноречивые гитарные переливы.

– Дева, чье имя – сама непостижимая загадка! – закричал Пьер. – Молви мне хоть слово… сестра, если ты и впрямь девушка из плоти и крови, – молви мне только слово, если ты Изабелл!

– Тайна! Тайна! Тайна Изабелл! Тайна! Тайна! Изабелл и тайна!

В потоке аккордов, которые то кружились, то замирали, то неслись роем, Пьер ныне стал различать высокие ноты, искусно скользящие и реющие среди мириад змеевидных извивов других нот, – искусно скользящие и реющие как добропорядочные звуки классического инструмента, но удивительно и неудержимо свободные и смелые, которые то сокращались до нескольких нот, то разливались вширь, словно многократно отражаясь от стен; а меж тем сама Изабелл, скрытая, как плащом, своими локонами, плавно раскачивалась из стороны в сторону с каждой ноткой, что выпархивала из-под ее пальцев, словно живое воплощение и одиночества, и печали, и страсти, – казалось, нет в мире песни, что могла бы поспорить с этой; казалось, не с уст человеческих слетела она, но возникла меж струн сама собою, выйдя из водопада темных волос, что скрывали гитару.

Ныне лицо Пьера пылало загадочным жгучим румянцем; он взялся рукою за лоб. Вдруг тональность мелодии изменилась, затем она замерла и вновь изменилась; переливаясь и переливаясь, музыка все менялась, и постепенно стала стихать, меняясь, и, наконец, смолкла совсем.

Пьер первым нарушил молчание:

– Изабелл, ты наполнила меня таким трепетом изумления, в таком смятении я нахожусь, что те уж заранее заготовленные слова, кои я собирался сказать тебе, идя сюда, те слова я теперь не могу вспомнить, чтобы их тебе выразить, – сдается мне, есть в твоей истории еще подробности, кои остались нерассказанными, кои ты откроешь мне в другой раз. Но нынче я не могу долее оставаться подле тебя. Думай всегда обо мне как о своем любящем, мечтательном и самом восторженном брате, который никогда не покинет тебя, Изабелл. Теперь позволь мне поцеловать тебя и проститься до завтрашней ночи; тогда я поведаю все свои мысли и планы относительно тебя и меня. Позволь мне поцеловать тебя и прощай!

Полная невопрошающей и решительной веры в него, девушка сидела неподвижно и слушала его. Затем молча встала и с безграничной доверчивостью подняла к нему лицо. Пьер поцеловал ее трижды и, не прибавив больше ни слова, покинул ее дом.

Ни в тот же миг, ни длительное время после не дано было Пьеру ни полностью, ни в каких-либо общих чертах постичь смысл того объяснения, кое только что состоялось у него с Изабелл. Но теперь его очам открылась туманная истина о реальном мире, в котором ему прежде многое виделось чересчур простым и прозаическим, чересчур понятным, а ныне он смутно сознавал, что весь окружающий мир и все его обманчиво простые и прозаические приметы на миллион морских саженей ушли в безнадежную глубь непостижимой для его понимания таинственности. Прежде всего, то был загадочный рассказ девушки и его глубочайшая искренность, коя, тем не менее, всегда будет идти рука об руку с неопределенностью, темнотой и сверхъестественностью; так вот, сей необыкновенный рассказ девушки первым делом вытеснил из его души всю обыденность и прозаичность, а затем им на смену пришло несказанное очарование гитарных переливов да мистичность тех нескольких слов, что Изабелл пропела напоследок, – все это пленило и околдовало его, пока он сидел без движения, подавшись всем телом вперед, словно превращенный в дерево и опутанный чарами визитер, что был пойман и скован в мгновение ока в неведомом саду некроманта.