Герман Мелвилл - Пьер, или Двусмысленности

Легкая туманная дымка, что окутывала обширные и пустующие области моего сознания, кои возникли у меня в ранние годы жизни, ныне стала плотною мглою. Все течет своим чередом, но ничто ныне не оставляет следа в моей памяти. Может быть, это началось приблизительно в то время, когда меня вдруг свалила неведомая горячка, в течение коей я очень долго пролежала в беспамятстве. Или, быть может, правду говорят, что сперва у нас формируются самые наипервейшие воспоминания, затем их место занимает полная бессознательность, коей на смену вновь приходят первые смутные проблески последующих впечатлений, кои более или менее охватывают все наше прошедшее вплоть до того момента, как в нем возникла первая прореха.

Как бы там ни было, но ничего более мне не вспоминается ни о доме, что стоял на просторе в диком краю, ни о том, как же мне, в конце концов, удалось его покинуть, ведь и в то время я была еще очень мала. Только запало мне в душу какое-то неясное, качающееся воспоминание о моем пребывании на некой круглой, открытой площадке, но она неизмеримо больше прежней, да нет лесного пояса, что окружал бы ее. Однако мне часто казалось, что на той площадке росло три высоких, стройных дерева, и порою я находилась где-то неподалеку от них; а они угрожающе качались и стонали, словно старые деревья в горах во время грозы. А полы там, казалось, порой раскачивались еще больше и еще опаснее, чем в старом доме; кроме того, их качка была переменчивой, и потому мне иногда чудилось, что они прогибаются даже подо мною.

И вот тогда-то, как это мне порою кажется, я в первый и последний раз щебетала сразу на двух языках моего детства, что в те поры выучила совсем недавно. Казалось, теперь я постоянно находилась на людях, одни толковали меж собою на первом языке, и другие говорили на втором, а я понимала оба, но на втором общалась еще не очень свободно и словно с непривычки, однако именно второй был тем языком, что день за днем все более вытеснял первый. Там были те, кто… это так чудится мне временами, иногда как во сне… часто карабкались вверх по трем странным столбам, что походили на деревья, а говорили они… тут мне необходимо как следует поразмыслить… если и впрямь у меня сохранилось хоть одно живое воспоминание об этих бесплотных существах, коими они мне казались… они перекликались друг с другом на языке, который в ту пору, как я уже говорила, я начала забывать. То был язык прелестный – о, мне кажется, он так и искрился весельем и беспечностью, – самый подходящий язык для дитяти в моих летах, если бы дитя это не было таким печальным все время. То был чистой воды детский язык, Пьер, такой птичий говор… такое щебетанье.

Теперь ты и сам уже мог прийти к мысли, что многие из моих неясных впечатлений смутно напоминают путешествие на корабле по морю. Но все это для меня один туман и загадка. Едва ль то ведомо мне самой, когда я рассказываю тебе настоящую быль, а когда говорю наизабавнейшие небылицы. Вечно у меня так: в моем сознании самые доподлинные факты растворяются в мечтах, мечты же обретают твердость реальных фактов. Никогда не оправиться мне от последствий той диковинной жизни, что в ранние лета выпала мне на долю. И таковы они были, что даже сейчас – в этот миг – в моих глазах твою плоть, брат мой, облекает мистическая мгла, так что и второе лицо, и третье лицо, и четвертое твое лицо – все выглядывают из твоего собственного да глазеют на меня украдкой. Вот уж поблекло и все больше тает, истончается во мне воспоминание о том, как мы с тобою наконец-то встретились. Я бреду наугад в сонме многообразных призраков, и они же при этом остаются частью меня, а потому мнится, что я продвигаюсь вперед сквозь их строй; и еще этим призракам даны глаза, что таращатся на меня. Я оборачиваюсь, а они таращатся на меня; я делаю шаг, а они таращатся на меня… Дозволь мне теперь помолчать немного, не заговаривай со мною.

Строя великое множество невероятных догадок о том, кем может быть это чудное создание, Пьер пребывал в молчании, напряженно всматриваясь в ту, кто сидела к нему вполоборота. Бесконечные извивы ее мягких волос, что были чернее черного, рассыпались у ней по плечам, словно то приспустили занавесь пред ликом некоего святого, вставленного в раку. В глазах Пьера она была чуточку не от мира сего, но этот неземной облик ей создавала окружавшая ее таинственность, что не казалась ему ни отталкивающей, ни угрожающей. А низкие ноты, отголоски ее слов, произнесенных грудным голосом, все витали по комнате, отзываясь в каждом уголке сладостным эхом; и все это сопровождалось и скреплялось звуками, что возникают, когда ногами давят виноград, – то были чьи-то медленные шаги в комнате этажом выше.