Герман Мелвилл - Пьер, или Двусмысленности

Но как смелый путешественник в Швейцарии, перед коим Альпы никогда не предстают разом в широкой и всеобъемлющей полноте, никогда не открывают в единый миг свою ужасающую неохватность до конца, свое подавляющее величие, где громоздятся пик за пиком, и отрог вздымается за отрогом, и цепь горных хребтов высится за цепью, и так весь удивительный мощный горный массив, мудрое предопределение небес таково, что, впервые попав в Швейцарию своей души, человек сразу не постигнет их безмерную огромность; но, чтобы неплохо подготовиться к такому зрелищу, его дух должен погрузиться и исчезнуть в снегах у самого подножия. Только на известных уровнях благоразумия, какие судил Бог, может человек, наконец, покорить свой Монблан и уже с высоты попытаться охватить взглядом эти Альпы, и даже тогда не увидит он и десятой части; и дальше, над Атлантическим океаном, который не попадает в поле зрения, Скалистые горы и Анды также остаются незримыми. Душа человеческая потрясает! Лучше быть тем, кого вышвырнуло прочь в земные дали, за пределы самой удаленной орбиты нашего солнца, чем однажды почувствовать, что безнадежно утопаешь в себе самом!

Но не для того, однако, чтобы подумать об этих невидимых просторах, Пьер теперь – пусть и странно и совсем по-новому – взглянул на многие чудеса в этом бескрайнем мире; тем не менее он пока еще не обзавелся той духовной волшебной палочкой, коя, соприкасаясь только с простейшим жизненным опытом в жизни, немедленно привлекает к себе все взгляды, в каждом из коих светится безграничное понимание. Он еще не забрасывал удочку в колодец своего детства, чтобы выяснить, какая там может водиться рыба, ибо кто может помыслить о том, чтобы удить рыбу в колодце? Бегущий поток внешнего мира, где, вне всяких сомнений, резвятся золотые окуни и светлоперые судаки! Десять миллионов открытий были сделаны Пьером. Так древняя мумия лежит погребенной и завернутой в покровы и покровы; и требуется время, чтобы распеленать этого египетского фараона. Вне всяких сомнений, Пьер еще не начинал видеть сквозь поверхностную ложь мира, а наивно думал, что снял последний покров с лица истины. Но как бы глубоко геологи ни спускались под землю, ими было точно установлено только то, что земные слои накладываются один на другой. До своей оси наша Земля есть не что иное, как множество пластов, кои наслоились друг на друга. Великими трудами мы проводим раскопки в пирамиде; ползя на ощупь в полном мраке, добираемся до центральной комнаты и с радостью видим саркофаг; но когда мы поднимаем крышку – и никого не находим! – ужасающий простор, как широкая душа человеческая!

Пьер был занят написанием книги уже в течение нескольких недель – решительно следуя своему плану избегать всякого общения с кем-либо в городе – знакомыми или друзьями, – как раз тогда, когда они старательно избегали с ним встречи, ибо в их глазах он покатился по наклонной, он не отправлял почту и даже ни разу не завернул туда, хотя она была почти за углом от его нынешнего места жительства, и с этого времени не получал и сам ни письма, да и не ждал их; и вот так, отгородившись от мира да сосредоточившись на своем литературном предприятии, Пьер прожил несколько недель, когда новости в устной форме дошли до него, новости о трех важнейших событиях.

Первое: его мать умерла.

Второе: поместье Седельные Луга целиком отошло Глену Стэнли.

Третье: на Глена Стэнли возлагались надежды, как на ухажера Люси, коя, оправившись после своей болезни, едва не ставшей смертельной, жила теперь в доме своей матери в городе.

Из упомянутых известий первое причинило Пьеру наиболее острую и мучительную боль. Никакого письма ему не пришло, ни единого кольца или любой памятной вещи не было ему послано, ни малейшего упоминания о нем не осталось в завещании; ему рассказали также, что неутешное горе довело его мать до смертельной болезни, а потом, наконец, ввергло в безумие, кое быстро оборвала смерть; и когда он впервые услышал об этом, она уже покоилась в могиле двадцать пять дней.

Как ясно все это говорило в равной степени и о безмерной гордости, и о горе его матери, некогда прекрасной; и как мучительно это теперь намекало на смертельную рану ее любви к своему единственному и обожаемому Пьеру! Напрасно он убеждал себя, напрасно спорил с собой, напрасно искал спасения, припоминая все свои стоические аргументы, чтобы утишить приступ естественного душевного волнения. Природа победила; и со слезами, кои обжигали и жгли, как кислота, Пьер плакал, он был в исступлении от горькой потери матери, чьи глаза закрыли чужие руки нанятых людей, но чье сердце было разбито, а разум был уничтожен руками ее родного сына.